Серебряный век в нашем доме

Представляем Джеффри высокой чете. Получаем приглашение на чашку чая – иностранцы в запретном Переделкине диковинка, им принято оказывать гостеприимство. Прогулка прервана, Л.Ю. и В.А. возвращаются в дом, мы плетемся вслед, устраиваемся вокруг стола, прихлебываем горячий, невыносимый в жару чай и в который раз выслушиваем вежливые ответы Джеффри на вопросы о его научных занятиях. Почти все, с кем ему приходилось в ту пору встречаться, изумляются, услышав, что двадцатипятилетний англичанин явился в Москву для изучения столыпинской реформы – как далеки мы были тогда от понимания ее роли в истории России! Константин-младший, изныв от жары и скуки, просит разрешения пойти к друзьям Пете и Боре: Пастернаки живут по соседству, до них два шага через калитку в общем заборе.

– Калиткой не ходи, – предостерегает Василий Абгарович, – там новая собака, она тебя не знает. Ступай в обход, улицей!

Джеффри срывается с места:

– Я провожу!

(Ох уж эта мне европейская предупредительность!)

Джеффри исчезает, с его уходом вялая беседа окончательно затухает, тягучее, летнее, жаркое молчание оживляет лишь жужжание мухи, штурмующей оконное стекло.

– Васенька, убейте муху, – тоном царствующей особы приказывает Лиля Юрьевна. Реплика поддержана по-королевски величественным жестом – узкая ладонь с безупречно отточенными ярко окрашенными коготками плавно и медленно взмывает вверх, парит мгновение в вышине, цветастый шелк шали столь же плавно и медленно стекает к плечу. Лишь краем глаза мы видим действия покорного вассала: Василий Абгарович влезает на стул и – кончины мухи никто не замечает, все взгляды прикованы к мановению монаршей руки. При чем тут зубы, волосы, размалеванное лицо?! Она – повелительница. Она прекрасна. Ступайте вон, плебеи! И всё тут.

Джеффри не иначе как заблудился. Отправляюсь спасать чужеземца. Вот он: жив-здоров, уныло меряет шагами пыльную улицу перед домом.

Набрасываюсь на беднягу с привычной советской бесцеремонностью:

– Сбежал?! Смылся? Да ты! Да мы! Да из-за тебя! Жарились-томились! Прогулка пропала! Воскресенье испорчено!

Слушает бесстрастно и невозмутимо, с истинно британским терпением. Поясняет, тщательно подбирая русские слова:

– Я не мог. Мне надо было… вырваться оттуда. Я не мог… в одном пространстве с нею…

– Так ведь ты сам хотел ее видеть!

Джеффри, внезапно догадываясь, ужасаясь догадке и отказываясь верить, шепотом, ошарашенно:

– Как? Эта ведьма была – Лиля Брик?!

Post Scriptum

Мы и позднее виделись c нею, когда Катаняны навещали Богатыревых, и меня она раза два – три приглашала к себе, уже после нашего с Костей разрыва, дарила редкие фотографии, спрашивала каждый раз:

– Почему вы не выходите замуж?

Кстати, о дурацком нашем с Костей разрыве, который нам обоим куда как тяжело дался. Где-то в самом начале, вскоре после развода, я заехала к нему, в наш бывший общий дом, за спешно понадобившейся метрикой сына. Он бы сам ее привез, но не мог уйти: дожидался телефонного звонка кого-то из великих немцев: не то Генриха Бёлля, не то Германа Гессе. Пока он читал мне новый незаконченный перевод из Рильке и мы, как в старые времена, сообща выбирали лучший вариант двух строк (я к чему-то придиралась, он отбивался), грянула гроза. Дождь все не унимался, Генрих Бёлль (или Герман Гессе?) все не звонил, и Костя уговорил меня не бежать в темноте под дождем к метро, а остаться у него ночевать.

Утром нас разбудил телефон, это была Лиля Брик.

– Лиля Юрьевна, а у меня Сонюшка! – выпалил Костя вместо приветствия. Только успела я захлебнуться нежностью и счастьем от нежности и счастья, звучавших в его голосе, как телефонная трубка деловито и громко, так что и мне было слышно, осведомилась:

– Ну и как, перепихнулись?

А ведь ей, пожалуй, любопытнее было бы узнать, что той ночью мы обсуждали проект двойного самоубийства, близкую ей тему. Но она о том не узнала. Да и мы его не совершили.