Серебряный век в нашем доме

В ряду вдов-хранительниц Надежде Яковлевне Мандельштам принадлежит одно из первейших мест, и книги о ней, по счастью, написаны: она сама стала их автором. Но кое-что добавить к ним и кое-что уточнить можем и мы, младшие ее современники. В частности, о том, как архив Осипа Эмильевича Мандельштама оказался в нашем доме, Надежда Яковлевна в поздние годы рассказывала не совсем так, как в “Воспоминаниях”, и дату называла другую: не 1948-й, а 1946 год. С моими воспоминаниями совпадает второй вариант.

В годы Великой Отечественной войны государство, занятое проблемой собственного выживания, почти оставило в покое вдову поэта, и ей в эвакуации удалось соединить в своих руках большую часть стихов и прозы Осипа Мандельштама: “В Ташкенте у меня собрались все рукописи. <…> Я сначала спокойно держала их у себя, отдавая на хранение только «альбомы», но брали их, впрочем, неохотно. <…> Но к концу войны атмосфера стала сгущаться”[119].

В ответ на сгущение атмосферы Надежда Яковлевна, встревоженная явными признаками слежки, собирает стихи Мандельштама – автографы и машинопись, а также записи, в разное время сделанные ею, и передает их Анне Андреевне Ахматовой, когда та покидает Ташкент. Анна Андреевна улетела в Москву 15 мая 1944 года[120], вместе с нею туда переместилась большая часть архива Осипа Мандельштама. Привезенные ею бумаги Анна Андреевна поместила у Эммы Григорьевны Герштейн[121], где они находились в течение двух с лишним последующих лет. До августа 1946-го включительно.

Бомба замедленного действия

21 августа 1946 года в газете “Правда” появилось недельной давности “Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) от 14 августа 1946 года № 274, п. 1 г” под названием “О журналах «Звезда» и «Ленинград»”. Все эти аббревиатуры, таинственные номера и литеры ничего не говорят нынешним поколениям, да и нами, старшими, подзабыты, равно как и зловещий смысл бумажки не каждому понятен в наши дни. А бумажка была еще какая зловещая! Недаром готовить начали загодя, еще весной, в апреле, придерживали на манер бомбы замедленного действия, по ходу дела меняли цель – журнал “Новый мир” на журналы “Звезда” и “Ленинград” – однако взрывать или нет, о том речи не шло: какие могут быть размышления, когда удар задуман лично товарищем Сталиным?

Нажать на спуск приказали Андрею Жданову, что он, послушный, и сделал, тем обеспечив себе ни в малой степени не заслуженное им бессмертие. “Жданов был просто назначенный докладчик, – разъяснил позднее Никита Хрущев. – Что ему велено было сказать, то он и сказал”[122]. Озвучил, как теперь говорят, монаршую волю. А монаршая воля была: О-! СА-! ДИТЬ!!! В войну невыносимо пришлось всем, если кто и благоденствовал, то уж точно не из верных “четвертому сословию” – в мандельштамовском понимании термина. Они ее вынесли, и вот следовало их, выживших, возомнивших себя не винтиками – людьми, чуть ли не гражданами, отошедших от многолетнего страха, заново припугнуть.

Бомбу взорвали.

Август наша семья по обыкновению проводила за городом, мы никогда не возвращались в Москву раньше 30-го, дня рождения отца – по семейной традиции, прощаясь с летом, его праздновали на даче, за столом, накрытым в саду или на веранде, с непременным самоваром, растопленным еловыми шишками, с пышными букетами полевых цветов. Мы с мамой загодя готовились к торжеству, обзванивали гостей, придумывали подарки, обсуждали угощение – в доме царило радостное настроение. А тут…

Помню, как отец, скривив губы на сторону, словно с долькой непереносимо кислого, вяжущего лимона во рту, не своим, а более высоким, ненатуральным “деланным” голосом читал вслух эту мерзость, ждановский доклад, и какой тяжелой была для меня эта сцена, и как я все порывалась сбежать к ровесникам, к ребятам, что звали с волейбольной площадки, но чувствовала, что нет, почему-то нельзя, надо терпеть и чтение выдержать до конца. И Анна Андреевна Ахматова, и Михаил Михайлович Зощенко, по-разному и с разной степенью близости, но оба были знакомы отцу, и его негодование по поводу гнусного “Постановления” носило не только литературный, но и личный характер. Он еще долго потом издевался над безграмотностью авторов этого текста, особенно над изобретенным ими словом “наплевизм” – оно даже вошло ненадолго в семейный обиход.

Из событий, вызванных взрывной волной, хлынувшей от бомбы, для нашей темы важен один эпизод, а именно тот факт, что в результате публикации “Постановления” Эмма Григорьевна Герштейн вернула Надежде Яковлевне Мандельштам хранившиеся у нее автографы и машинопись не печатавшихся поздних стихов Осипа Мандельштама. Н.Я. как раз находилась в Москве – приехала на каникулы из Ташкента, где в то время преподавала в тамошнем университете.