Сестренка батальона

Комбат любил Лимаренко, может быть, больше других, хотя чаще и больше, чем других, ругал за безрассудное лихое озорство. Лимаренко со свойственной ему чуткостью улавливал в этих строгих выговорах командирскую любовь и позволял себе обращаться с Румянцевым вольнее и теплее, чем полагалось, потому что тоже любил комбата.

Возбужденный и радостный, вихрем влетел начальник связи батальона старший лейтенант Вязников.

— Здравствуйте, товарищ майор! Санинструктору — земной поклон! — он поклонился, прижав руку к сердцу. — Сколько пленных! Какие трофеи! Молодцы, орелики! — шумел он.

— Ради твоей похвалы старались, — буркнул ротный Пастухов.

— Он что-то сказал? — указывая на старшего лейтенанта, удивленно спросил Вязников. — Или мне показалось?

— Нет, не показалось, — отозвался Пастухов.

— Вы только подумайте, товарищи, — изумленно всплеснул руками Вязников, — Григорий Пастухов заговорил! Как жаль, что нельзя запечатлеть это крайне редкое явление. Я, признаться, уже считал, что он нем, как жираф, и умеет излагать свои мысли только на бумаге. И только в стихах.

— Разве Пастухов пишет стихи? — удивился Румянцев.

— Еще какие, товарищ майор. Их даже в школьной стенгазете печатали.

— Прекрати! — строго потребовал Пастухов.

Они были очень разными — ротный Пастухов и начальник связи Вязников. Постоянно спорили, злословили, подтрунивали друг над другом. Пастухов был крайне спокоен, говорил мало, чаще усмехался, и это выводило из себя горячего Вязникова. Но все же они были самыми лучшими друзьями.

— Чертушка, я же от души, от сердца чистого, горячего, — шумел Вязников.

Лицо его с широким большегубым ртом было некрасивым. Но карие, влажно блестевшие глаза с голубоватыми белками смеялись, и, глядя в них, никто не мог сказать, что Вязников некрасив.

За Вязниковым вошел капитан Садовский. Щуря сливины близоруких глаз, внимательно осмотрел всех, стряхнул фуражку, неторопливо снял плащ-палатку. И только после этого, галантно поклонившись Наташе, шагнул к комбату. Тот, не вставая, протянул ему левую руку, улыбаясь, пояснил:

— Ближе к сердцу.

Наташе было неловко, что они с Виктором едят первые. Ее выручил повар.

— Пожалуйста, товарищи командиры, обедать, — пригласил он, входя в палатку с горой мисок. — Хотя какой это обед, скоро уж время ужинать... Это вам, товарищ гвардии капитан, — он кивком указал Садовскому на верхнюю миску. Повернулся к Вязникову: — Получите вы...

Соблюдая субординацию, Антон подходил ко всем по очереди. Вытягивая из кармана завернутые в белую тряпку ложки и подавая их офицерам, неторопливо, обстоятельно пояснял, обращаясь к Румянцеву:

— Я, товарищ гвардии майор, точно ваш приказ исполняю. Конечно, и инициативу вношу, как вы завсегда солдату советуете: покуда рядовой и сержантский состав котелки соберет, я командиров, сколько успею, покормлю.

— Смотри, чтоб ребята под дождем не мокли.

— Что вы, товарищ гвардии майор! Разве я непонятливый какой — танкистов под дождем в очереди держать! Шоферу, гвардии рядовому Колесникову, я приказал, пока сам тут занимаюсь, котелки собирать. А потом разнесем их по танкам. Вроде с доставкой на служебное место. Так я ему и приказал.

— Ух ты, приказал, — засмеялся Лимаренко.

— А что? Он у меня в подчинении, — не без гордости произнес Кислов. Заметив, как вытирает комбат хлебной коркой тарелку из-под каши, предложил: — Еще порцию, товарищ майор?

— Что ты, что ты, я сыт — во!

— Ну и добро. Сейчас мы разнесем питание по танкам.

— Молодец, молодец! — сказал ему комбат.

Зардевшийся, с лоснящимся лицом, Антон, которого хлебом не корми, а похвали, старательно вытянулся перед комбатом и, стукнув каблуками, вышел, взяв у Наташи пустую посуду.

Дождь забарабанил сильнее. Сумрак густел. Уже не видно было походной кухни напротив, и очертания грузовика сливались с кроной деревьев.

— Размокропогодилось, — протянул Вязников. — Осенью, — вдруг произнес он задумчиво, — отец всегда сгребал мусор на нашей улице. Щепу, листья пожухлые, траву сухую. И сжигал. А мы, ребятишки, пекли в этом костре картошку. И ели. Без соли, вместе с сажей. Вкусно! Вспоминаю ту картошку, как что-то дорогое-дорогое...

— Да-а, — вздохнул комбат.

Лейтенант Ежиков тихонько заиграл на баяне. Заслышав баян, танкисты снова потянулись в палатку. Размягченные теплом и сытостью, курили. Кто-то попросил Лимаренко:

— Товарищ лейтенант, парочку анекдотиков, а?

— Нет, пусть лучше Гриша стихи почитает, — начал было Вязников.

— Никаких анекдотов и никаких стихов, — сказал Румянцев. — Всем спать. А вы, капитан, — обратился он к Садовскому, — проверьте боевое охранение.

Глава вторая

Наташа стояла под деревом, накинув на голову плащ-палатку, и ждала Румянцева. Отдав все необходимые распоряжения, он подошел, тряхнул над нею ветку. Градом посыпались капли.

— Ну как дела, гвардии сержант? — он спросил, улыбаясь, но улыбка тронула только губы. — Опять боялась?

Она не приняла шутки. Чувствуя, что Виктор чем-то озабочен, и все время думая об этом, заговорила серьезно, горячо: