Сестренка батальона

«В батальоне... Разве он не понимает, что батальон — это танки, стоящие на исходном рубеже, готовые ринуться вперед, их экипажи...» Она помедлила, надеясь, что Виктор еще передумает.

— Сержант Крамова! — яростно повторил он, и Наташа, испугавшись этой незнакомой ярости, придерживая рукой тяжелую санитарную сумку, неуклюже сползла с жалюзи.

Она ждала, что Виктор подойдет к ней. Но, осмотрев колонну и даже не оглянувшись, он поспешно влез в башню своей «тридцатьчетверки». Люк опустился, хлопнул резко, оглушив ее. Закрылись верхние люки других танков. Приспустили крышки своих люков механики-водители. Неожиданно громко — совсем иначе, чем обычно, взревели моторы. Лязгая гусеницами, разбрасывая шмотья грязи, подминая под себя кусты и молоденькие деревца, колонна на большой скорости рванулась вперед.

Наташе хотелось лечь прямо вот здесь, на вырванную гусеницами траву, — такая слабость и вялость навалились на нее. В ушах все еще стояло звяканье брони, лязг гусениц, ошеломляющий рев моторов.

Впервые батальон ушел в атаку без санинструктора. И в этом, как и в том, что Виктор надел праздничный темно-зеленый тонкого сукна китель и все ордена, видела Наташа особую серьезность сегодняшней операции. Она стояла неподвижно и смотрела, как деревья, цепляясь за танки, стаскивают с них набросанные для маскировки ветки, траву, листья и потом долго качаются, кланяются вслед, словно прощаясь.

— Вот и все. Остался только след гусениц. Да гул. Но и он скоро затихнет... Как мог Виктор оставить меня? Даже не подошел! — с отчаянием прошептала Наташа. Обхватив руками тоненькую березку с поцарапанным, заляпанным грязью стволом, она оперлась о нее. — Ведь так же нельзя, нельзя!

— Здесь сыро, Наталья Пална. — Капитан Садовский набросил Наташе на плечи синюю, отороченную серым мехом, неведомо каким путем попавшую к нему кавалерийскую куртку. Капитан стоял, чуть склонив голову набок, словно отдавая себя в полное распоряжение Наташи, и только ждал приказа, что ему делать. Серые навыкате глаза его смотрели с участием и неприкрытой жалостью.

Больше всего на свете не любила Наташа, когда ее жалели. Жалеют только беспомощных и слабовольных. Она не считала себя ни беспомощной, ни слабовольной. К тому же вспомнился ночной разговор с Виктором. Теперь Наташа была готова видеть в каждом слове капитана проявление унижающего ее мужского внимания. Ее вдруг разозлил чистенький, будто отутюженный костюм Садовского.

«Как на парад собрался!» — зло подумала она, хотя еще вчера ставила это в заслугу капитану.

— Мы будем хлопать в ладоши и называть их героями, когда они вернутся, — сказал он негромко. И оттого, что он отвел взгляд и опустил голову, сам не веря своим словам, Наташу охватила ярость. «Еще смеет ложью утешать меня!»

Задыхаясь, тихим от негодования голосом она сказала:

— Слушайте, вы! Заберите эту свою... роскошную куртку и никогда больше не подходите ко мне! Слышите? Ни-ко-гда!

Садовский удивленно поднял на нее глаза, пытаясь разобраться в этом неожиданном взрыве гнева, тонкие изогнутые брови его крыльями сошлись над переносьем. И то ли поняв Наташу, то ли просто овладев собою, он несмело, виновато улыбнулся, потом с глубоким вздохом, в котором были и укор, и превосходство хорошо воспитанного, умеющего сдерживать свои чувства человека, задумчиво произнес:

— Ах, дорогая и такая молодая женщина! Сколько горячих людей я знал в Одессе. Но они понимали, что Наум Садовский — порядочный человек, и не держали на меня злое слово в кармане.

— Мне наплевать на злые слова в кармане! — Наташа стряхнула с плеча прямо на сырую вздыбленную землю куртку Садовского и быстрым шагом пошла прочь.

Старший лейтенант Пастухов и комбат сидели на чердаке крайнего дома и в бинокли рассматривали проселочную дорогу, по которой предстояло идти танкам.

— Узка, узка, дьявол бы ее побрал, — вздохнул Румянцев.

— Главное — эта проклятая топь по обеим ее сторонам. Чуть что — застрянешь с головой, — отозвался Пастухов.

— Да. Конечно, заманчиво идти в темноте, на малых оборотах. Но это риск. То ли выйдет, то ли нет. А нам надо наверняка.

Время словно замерло, застыло. Неповоротливое, медлительное, оно ощущалось явственно, как звук голоса, как ветер, ударяющий в доски крыши.

«Неужели нет выхода? Безвыходных положений не бывает. Наверное, я что-то не додумал...» — Румянцев нервничал, считая, что не нашел того, самого разумного, единственно правильного пути, который конечно же существует. Он снова и снова думал, прикидывал, нарочно забывая, что для другого, единственно правильного пути нужно еще, по крайней мере, пять танков.

«Ну хватит об этом. Все. Решено», — оборвал себя Румянцев. И, будто ждавшие этой минуты, на него накатились воспоминания.

...Подмосковье. Высоченные сосны. Старые, с мансардами, с резными наличниками, краснокрышие дачи. Он, тогда еще капитан, получил после госпиталя назначение на должность комбата в Уральский танковый корпус и зашел в отдел укомплектования штаба армии. Он говорил с подполковником, а в уши настойчиво лезла трескотня пишущей машинки.