Северная Пальмира. Первые дни Санкт-Петербурга

семена настоящего ревеня. Здесь полагают, что он растет на севере Китая; кто-нибудь должен отправиться в Китай и приобрести некоторое количество, но в большом секрете».

Должно быть, здесь упоминается Джон Хей, увлекавшийся сельским хозяйством четвертый маркиз Туиддейл, который весьма преуспел в выращивании растений в своих владениях в Истере. Он и его друзья, похоже, были правы относительно места, где рос ревень, — его до сих нор выращивают в северных провинциях Китая. Однако вряд ли Джон Хей получил семена, поскольку ревень начали выращивать в Англии для медицинских целей только в 1777 году.

Но мы отвлеклись от Анны Иоанновны и ее пестрого двора — наполовину западного, наполовину восточного. Элегантный фасад постоянно безобразили видимые противоречия. Впечатление от богатого наряда портил надетый не по размеру парик; красивую фигуру уродовал неумелый портной, блестяще одетый дворянин мог появиться из жалкого старого экипажа с похожими на ворон лошадьми. Хороший товар соседствовал с подделками, изысканно одетые дамы с неряшливо одетыми, дорогостоящие тарелки с дешевыми и глиняной посудой.

Хотя в Европе XVIII века ни одна страна не была свободна от вшей, иностранные путешественники находили Россию особенно обильной в этом отношении. Когда дамы наносили визит, они всегда оставляли свою меховую одежду — из синей или черной лисы, горностая или соболя — у лакеев, которые, ожидая госпожу, нередко ложились вздремнуть на ее одежде. Когда дамы снова облачались в свои ценные меха, то они обнаруживали их полными жизни. Нередко случалось, что прелестная дама во время партии в вист доставала из богатой золотой табакерки с нюхательным табаком щепотку табаку, после чего, энергично почесав голову, грациозно извлекала из волос маленькое насекомое, клала его на эмалированную крышку табакерки и раздавливала ногтем. Еще чаще можно было видеть офицеров или других людей высокого положения и в богатых нарядах, которые доставали из волос вшей и бросали их на пол, даже не прекращая разговора.

Анну Иоанновну не любили — и даже не испытывали к ней симпатии, — но эта строгая императрица была справедлива и определенно представляла собой лучший пример поведения в повседневной жизни, чем привлекательная, но легкомысленная Елизавета. Анна Иоанновна всегда поднималась утром где-то между семью и восемью часами утра, пила кофе, после чего час или около того изучала новые, прибывшие из Парижа вещи или ювелирные украшения. В девять она вместе с секретарями и министрами приступала к делу. Позднее императрица часто направлялась в огромную школу верховой езды Бирона, где у нее было несколько собственных комнат. Здесь она упражнялась в езде верхом, затем немного стреляла из лука, а также давала аудиенции. В середине дня Анна Иоанновна возвращалась обратно во дворец и тихо обедала вместе с Бироном в своей домашней одежде, обычно яркого цвета: длинное, довольно восточное по виду платье синего или зеленого цвета, с красным платком вокруг головы, повязанным так, как это делают простые русские женщины.

Только по особым случаям она обедала как прежние цари. В этих случаях императрица восседала на троне под балдахином с княгиней Елизаветой и ее сестрой, ожидая, когда но знаку главного камергера за большой стол усядутся дворяне и их дамы, церковнослужители и иностранные посланники. В этих случаях двор представлял величественное зрелище: к примеру, в день святого Андрея кавалеры ордена Святого Андрея присутствовали в расшитых золотом мундирах и в расшитых серебром жилетках. На них были белые шелковые чулки, черные ботинки из бархата, золотые сабли, расшитые золотом пояса, кружевные оборки и галстуки, длинные зеленые бархатные плащи с хвостами с серебристой подкладкой, алонжевые парики и маленькие бархатные шляпы с двумя белыми и одним красным пером. Императрица выглядела высокой и величественной в вышитом золотом плаще, шитой серебром юбке и зеленой бархатной мантии, с покрытой бриллиантами короной и поблескивающими в ее прическе драгоценными камнями.

Но когда Анна Иоанновна постарела и волосы ее поседели, императрица стала реже обедать на публике. Обязанность развлекать иностранцев она возложила на Остермана; сама же ограничивалась тихими обедами с Бироном. После обеда отдыхала, ложась на кровать рядом со своим фаворитом. Во время полуденного отдыха открывала маленькую дверь, за которой фрейлины занимались вышиванием. Иногда она присаживалась с ними и работала над какой-нибудь рамкой, поскольку любила поболтать и посплетничать. Иногда императрица говорила: «Давайте, девушки, пойте», и они обычно пели ей, не очень мастерски, но очень громко, поскольку было велено петь изо всех сил и не останавливаться до приказа.