Шахматы из слоновой кости

Спор продолжался, однако уже не задевал моего внимания: я размышлял о том, как изменился за последнее время Матрена. Начать с того, что заштопал паленые дыры на ватной одежде. Хотя и неумело, но сразу было видно – старательно. Без понуканий довел до белизны маскировочные куртку и брюки. Взял за правило менять подворотнички.

И вообще выглядел подтянутым, собранным.

Только сосульки категорически не пожелал сбривать. Впрочем, теперь они как-то перестали бросаться в глаза.

Мне подумалось, что напрасно, видимо, продолжаю обходить его, когда формируются отряды разведки или группы для засад на коммуникациях врага. Бездействие – штука коварная.

Но вернусь к Далю. Пришел день, когда было оглашено последнее в томе слово – «ОЯЛОВЕТЬ». Собрались в тот раз на базе, в просторной землянке, незадолго перед тем выкопанной и приспособленной старшиной под каптерку.

Сидели на каких-то тюках, на патронных ящиках. В металлической печурке потрескивали дрова. Обстановка, что называется, настраивающая на лирический лад.

И под этот настрой я читаю:

«Конец втораго тома».

Повисает недоверчивая тишина. Недоверчивая и обиженная.

– Конец? – спрашивает Костя Сизых и вытягивает шею, чтобы взглянуть на последнюю страницу.

Подтверждает вслух:

– Точно: «Конец втораго тома»

– А сколько их всего? – спрашивает у меня старшина.

– Четыре…

– Вот бы остальные достать!

– Да, хорошее было чтение, – вздыхает Костя Сизых. – Хоть начинай весь словарь на второй раз… А может, на стихи перейдем? Каждый по очереди почитает, что в памяти есть.

– Вот и начни, – предлагает старшина. Костя не стал ломаться:

Двадцать дней и двадцать ночейОн жить продолжал, удивляя врачей.Но рядом дежурила старая мать,И смерть не могла его доломать.А на двадцать первые суткиМать задремала на полминутки,И чтобы не разбудить ее,Он сердце остановил свое…

Костя умолк, и тогда прозвучал незнакомый, сдавленный голос:

– А у меня мать… вместе с домом фашист сжег. Все обернулись: то был старшина. Опустив голову, сгорбившись, он вышел из землянки.

Костя Сизых проводил взглядом, сказал виновато:

– Разве ж я знал…

– Никто не знал, – перебил Костя Пахомов. – И не узнали бы, не прочитай ты своих стихов.

– Да не мои они!

– И плохо, если не твои!

– Что я – поэт?

– Не поэт, так стань им!

Костя Пахомов умел и любил убеждать, и сейчас требовательно повторил:

– Стань им! А то кому про нашу теперешнюю жизнь написать? Про того же старшину, например?

Костя Сизых смущенно хохотнул – было видно, слова тезки ему польстили,- толкнул локтем сидевшего рядом Матрену:

– А вот Матрену попросим!

Для нас это прозвучало шуткой.

– Про старшину? – переспросил Матрена.

Его слова покрыл хохот. Матрена не обиделся – переждал смех, пообещал:

– Я попробую.

Он выполнил обещание. Только произошло это при трагических обстоятельствах. Война есть война, и редкая операция в чужом тылу обходилась без того, чтобы не побило наших людей. Везучие отделывались «царапинами», бывали и тяжелые ранения… А кого-то настигала смерть.

С этим не то что свыклись – принимали как неизбежное.

После очередной вылазки привезли раненого старшину: Иван Авксентьевич подорвался на мине. Финские саперы настолько хитро ставили на подходах к своим позициям мины, что мало кому удавалось их обнаружить.

Старшину ударило в ноги и живот, он потерял много крови и, когда повезли на волокуше, начал замерзать. Солдаты вспомнили о химических грелках. У каждого из нас имелось по паре прорезиненных пакетов с особым порошком – плеснешь две-три ложки воды, начнет разогреваться. И держит тепло часа три. Ребята собрали пакеты, обложили раненого.

Но с волокушей по глубокому снегу не разгонишься. Особенно в лесу. То бурелом, то подлесок – впору прорубаться, а встретится овраг – ищи пологий склон…

Теплового ресурса в грелках не хватило, Ивана Авксентьевича привезли в лагерь на исходе жизни. Пытались растирать спиртом – не помогло. Умер, не приходя в сознание.

Впервые подвел нас – не одолел смерти – наш старшина. Можно сказать, отец. Дяденька из книжки.

Его похоронили на берегу озера, в скале. Выворотили с помощью тола двухметровую глыбу и в образовавшейся нише замуровали. В могилу положили солдатский котелок – на алюминиевом боку Матрена выцарапал:

Мы все равно фашиста разобьем,Победою закончится война.И горько, что за праздничным столомНе будет с нами вас, товарищ старшина!Но не забудем мы, садясь за этот стол,Всех тех, кто до Победы не дошел.

5

С Большой Землей нас связывали самолеты и радио. По радио получали напутствия, по воздуху – сухари, консервы, боеприпасы. Все это летчики сбрасывали на лед ближнего к нам озера.

А тут зарядил снегопад, да с ветром – «воздушные извозчики» прекратили полеты.