Шлиссельбургские псалмы. Семь веков русской крепости

Над пропитанной кровью землею, Словно дым благовонный кадил Поднимаются синей волною Испаренья бескрестных могил, И далеко из дымки туманной, Приближаясь в ночной тишине, Выезжает в тунике багряной Всадник бледный на черном коне… На песчаный бугор он взобрался, Приподнялся немного в седле, Поднял руку и вдруг рассмеялся, Громко крикнув в полуночной мгле. — «Доброй ночи, безумные дети! Утолили вы страсти свои Иль, коварно раскинувши сети, Снова жаждете братской крови?» [191]

И, конечно, можно усмотреть тут перекличку, если не с самим Бодлером, то, по крайней мере, с теми цветами зла, которые взращивал в каторжном централе шлиссельбургский переводчик Бодлера…

Кстати, солдат из стихотворения «Прерванное письмо», подобно Владимиру Осиповичу Лихтенштадту, сообщавшему матери насчет левкоев, которые не уродились в Шлиссельбурге, тоже развивает в своем послании эту тему:

В этом письме посылаю левкои — Чудом они уцелели в саду, —Желтые — маме, а белые — Зое, Пусть не забудет, что писем я жду [192]…

Но и вообще тема «цветов зла» является основой сборника. Не случайно сразу за «Ночным призраком» (с. 6–7) в «Алом поле» идут стихи, написанные в Шлиссельбурге: «Узник» (с. 8), «Отпустите меня…» (с. 9), «На смерть товарища» (с. 10).

К теме «цветов зла» Ионов возвращается и в заключительных стихах сборника. Тут вам и «космический символизм», и «гиперболизм», только вот выдержать напряжение заданных образов не удается, и стихотворное повествование соскальзывает в псевдонародную плаксивость, а цветы зла распускаются революционными знаменами:

Знамя красное, знамя свободное, Символ равенства, братства, любви. Вейся выше за дело народное В алых каплях рабочей крови! [193]

Но, тем не менее, позыв был…

Оклик из заросшего цветами зла Шлиссельбурга прозвучал, и его-то и сумел рас слышать Сергей Есенин, лучше других рассказавший о трагедии перерождения вчерашних народных героев в палачей и предателей своего народа…

Серая, хмурая Высь, Тучи с землею Слились. Ты помнишь, конечно, Тот Метельный семнадцатый Год, Когда они Разошлись ?Каждый пошел в свой Дом С ивами над прудом. Видел луну И клен, Только не встретил Он Сердцу любимых В нем. Их было тридцать Шесть. В каждом кипела Месть. И каждый в октябрьский Звон Пошел на влюбленных В трон, Чтоб навсегда их Сместь. Быстро бегут Дни. Встретились вновь Они. У каждого новый Дом. В лежку живут лишь В нем,Очей загасив Огни. Тихий вечерний Час. Колокол бьет Семь раз. Месяц широк И ал. Тот, кто теперь Задремал,Уж не поднимет Глаз. Теплая синяя Весь,Всякие песни Есть… Над каждым своя Звезда… Мы же поем Всегда:Их было тридцать Шесть.

О чем эти стихи?

О шурине Григория Евсеевича Зиновьева, пытающемся вернуться в готических балладах к забытым переживаниям шлиссельбургского узника? Или о самом Сергее Есенине, стремящемся объяснить в своих стихах и уроднить новую жизнь? Или просто о миллионах жителей России, вставших в двадцатые годы на жизненной дороге, как будто на краю пропасти?

Глава шестая Ангел церкви