«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

Второй пулеметчик, державший в руках металлическую ленту, успел только отшатнуться и сделать движение, чтобы перехватить рукоятку пулемета. Сержант Осин выпустил очередь ему в голову, и ослепительная вспышка была последним, что немец успел увидеть. Жилистый, легкий в движениях белорус Левченко стрелял частыми очередями. Пуля разодрала телогрейку, полоснула по телу, но он этого даже не почувствовал.

Уголовника Пикалова гнала, тащила толпа, сгрудившаяся в траншее возле пулемета. Он не мог выдернуть винтовку, за что-то зацепившуюся ремнем. Молодой, почти мальчишка, немецкий солдат, в белом маскировочном костюме и каске, тоже дергал свою винтовку, и ствол ее неумолимо приближался к груди Пикалова. Из-за спины, над самым ухом звонко грохнул выстрел, и немец застыл. Не дожидаясь продолжения, Пикалов проворно упал на покрытое досками дно траншеи.

Мальчишка в маскировочном костюме свалился рядом с ним. Попытался подняться, но удар прикладом пришелся в ухо, пониже края каски, и кровь брызнула на лицо Пикалова. Он закрыл глаза и обмяк. Неизвестно, кого ударят следом. Лучше отлежаться.

Иван Рябков и бывший вор Дега едва увернулись от автоматной очереди в упор. Рябков выстрелил с колена и ранил немца. Дега прыжком одолел расстояние до автоматчика и задушил его огромными татуированными руками. Унтер-офицер, в белой каске, прошил очередью бывшего уголовника в упор. Следующая очередь едва не досталась Ване Рябкову, чудом уцелевшему на льду и сумевшему нырнуть под ноги унтеру.

На унтерских курсах тоже учили неплохо. Фриц хоть и потерял равновесие, но и, лежа на боку, продолжал стрелять. Пули откалывали щепки от жердей, крепивших стены траншеи. Веер пуль приближался к нам с Левченко, но мы опередили немца, выстрелив одновременно.

Нас обогнали сразу несколько человек, а я наклонился над Ваней Рябковым. Фуфайка была в крови. Иван попал в штрафную роту за пустячное дело, в двадцать лет имел жену, ребенка, и я очень хотел, чтобы он выжил. Пули миновали его, просто парень сильно ударился. Я рывком помог ему подняться.

Впереди шла драка. Или рукопашный бой. Это когда бьют друг друга чем попало: штыком, ножом, прикладом. Велихов, дивизионный разведчик, разжалованный за трусость, дрался отчаянно. Сломал приклад винтовки, получил удар ножом в лицо, но, извернувшись, вогнал немцу винтовочный ствол между ключиц.

Крепкий щекастый солдат умело, как на плацу, попытался достать меня штыком. Я надавил на спуск, хлопнул одиночный выстрел. Лихорадочно выдернул из-за голенища запасной магазин. Подраненный щекастый ариец уже не лез со штыком, но так же проворно передергивал затвор винтовки, загоняя патрон в ствол.

Он успел бы выстрелить первым, потому что ранил я его легко. Оставалось лишь нажать на спуск. Секунда! Хрен тебе! От отчаяния и злости я отбросил автомат и заученным за долгие месяцы тренировок движением попытался вывернуть винтовку. Ведь я учил этому других! Немец весил килограммов девяносто, а мощные руки отбросили меня прочь. Боров, откормленный и натренированный, чтобы убивать, изо всех сил пытался достать меня пулей или штыком.

– Не выйдет, сука!

Я орал, зацепив ногами, как крючком, сапоги здоровяка. Он свалился, Василь Левченко, оказавшийся вовремя, не жалея, всадил в него остаток диска. Я поднялся, подобрал свой автомат. Живых немцев поблизости не было. Впереди и слева поднимались столбы минометных разрывов. Неужели нас решили поддержать? Я бежал по траншее вместе с Левченко. Это было неправильно. Два командира не должны находиться рядом. Попадем под одну гранату или очередь, и взвод (вернее, остатки) будет обезглавлен.

Я выскочил на бруствер. Из гнезда неподалеку разворачивали станковый пулемет. Неприцельная очередь ударила бойца, который бежал впереди, в ногу. Брызнули клочья крови и обмоточной ткани. Левченко, я и мой ординарец Савельев успели упасть. Боец ворочался и, что-то выкрикивая, пытался встать. Почти напрочь оторванная нога болталась отдельно. На снегу темнели пятна крови.

– Лежи, не двигайся! – крикнул я, но тяжело раненный боец, наверное, уже ничего не понимал.

Еще одна очередь свалила его на снег, а немец, не жалея патронов, бил в нашу сторону. Нас защищал двойной бруствер запасного пулеметного окопа. Пули сносили верхушку, куски мерзлой земли, и бруствер разваливался на глазах. Надо бросать гранаты! Но почему я тогда медлю, и медлит Левченко? Пули шли так густо, что невольно вжимали всех троих в землю. Боец впереди нас, простегнутый полсотней пуль, превратился в бесформенный комок.

Я наконец нащупал гранату. Это была «лимонка», опасная и для нас большим разбросом осколков. Но искать другую не оставалось времени. Разогнул усики и, выдернув чеку, неловко бросил ее, загребая рукавом снег. Поднимать выше руку не рискнул. Граната взорвалась с недолетом, и вместе с пулями над головой засвистели осколки. Но пулемет замолчал.