«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

Пополняли, одевали, стригли, мыли нас дней пять. Многим, как и раньше, достались вместо сапог ботинки с обмотками. Гимнастерки, шинели тоже второго срока.

Но подшитое, чистое. И белье теплое. Так что жаловаться грех.

Потом снова началось наступление. До того мне Карпаты в глотке стояли, что и говорить не хочется. Вспоминается несколько случаев.

На холме немцы установили пулемет, который сразу перекрыл наступление. Минометов в роте не было, а позиция у фрицев была хорошая. Хотя Илюшин старался в лоб на дурака не лезть, но людей положили немало. А ротного торопят. Надо вперед идти. Он мне говорит:

– Николай, слишком жирно против пулемета целую роту держать. Добей его сам со своим взводом.

В общем, рота ушла, а мой взвод остался выковыривать это гнездо. Возились полдня. Помню, еще одного бойца из взвода убило и кого-то ранило. Разозлились мы здорово. И, наверное, со злости, не иначе, сумели взять пулеметчика живым. Стоит парень лет восемнадцати, худой, небольшого роста, рядом гора стреляных гильз. И больше никого вокруг. Даже второго номера не было, один воевал. Со всех сторон кричат, кончай его, нечего церемониться. Я и сам до этого хотел его расстрелять, а тут упрямство напало. Красная Армия пленных не расстреливает, в штаб его! Конвоировать немца никто не хочет, все устали, как собаки, да и жутковато через лес идти. Мелкие немецкие группы из окружения прорываются, да и бандеровцев хватает.

Смотрю на Джабраилова, Леонтия Беду, самых верных моих помощников. Отворачиваются, бурчат. Никто не желает идти. Заблудимся, мол. И вообще, чего лейтенант дурью мучается! Пристрелить фрица, и все дела. Грищука, который к тому времени получил две лычки младшего сержанта, я посылать не хотел. Но только он да второй «западник», Тарасик, могли в этих местах ориентироваться. На Тарасика я не надеялся, сбежит вместе с пленным. А Грищук сам вызвался.

– Давайте, я фрица отведу.

Улыбка мне его не понравилась, а делать нечего. Пошел на хитрость.

– Отведи до штаба и принеси расписку. Напишу представление на медаль.

Те представления, которые Илюшин написал за бой на скале, после отступления наверняка похерили. А хохлы лычки, медали любят, я это знал. Впрочем, как и наши.

– Только без фокусов, – напутствовал я Грищука.

Дал бы я ему провожатого, но все измотаны. Поверил. Вернулся Грищук часа через два, принес какой-то клочок бумаги с распиской. Значит, довел. Обещание я свое выполнил. Представление на медаль «За боевые заслуги» написал.

Заодно написал повторное представление на Василия Загорулько. Радовался, когда в санбат везли. Месяц, не меньше, прокантуюсь! А вернулся через полторы недели. Не то чтобы сбежал из санбата, а заявил врачам, что рана зажила. Те его сильно не уговаривали. Это только в кино врачи заставляют раненых силком до полного выздоровления лечиться. А в действительности их начальство толкает, и они не против, когда солдат, подлечившись, к своим просится. Нагляделся я зимой сорок третьего, как цеплялись раненые за возможность еще хоть немножко в госпитале побыть. Кто и правда толком не оклемался, а кто страх пересилить не мог, особенно семейные, в возрасте. А их все равно выписывали.

Вспоминаются переправы через многочисленные быстрые карпатские речки. Часто, охватывая противника, форсировали речушку отдельными ротами. В таких местах бандеровцы засады любили устраивать. Пока рота возится, «максимы», боеприпасы на плечах перетаскивают, откуда-то из чащи внезапно – залп и автоматные очереди. Постреляют минут десяток, как правило издалека, а когда мы разворачиваемся и начинаем в ответ из «максимов» садить, исчезают. А одного-двух бойцов мы недосчитываемся. Или течением убитого унесет, или роем могилу. Сколько их, этих холмиков со звездами, оставили!