Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997

Е.: Меня единственное в этом деле утешает: если где-то берётся, то где-то же и прибавляется. Я просто прослеживал постоянно, что происходит, как ни копни любую тоталитарную систему, любую деревушку самую глухую. На определённом поселении всегда был юродивый, какой-то сумасшедший, человек как пророк, несущий определённую духовность, культуру и т. д. С некоторого времени, с конца 20-х начинается. На Западе произошло гораздо раньше, началось поголовное вымирание их. А всегда, кто умирал, возникал кто-то следующий, ниша — она не бывает пустой, всегда её кто-то должен заполнить в любой формации, хоть в тюрьме, хоть на зоне. А теперь эти ячейки не заполняются. Это напоминает массовую эвакуацию, планомерный процесс. И Параджанов умирает, из всего этого идёт чёткая волна. То есть никто на самом деле не дожил из тех, кто тогда нёс всё это дело.

Е.К.: Есть авторы того времени, вот Бердяева ты упомянул, ну, философы наши религиозные. Как именно их творчество, которое сейчас познается, снимая поверхностный слой, как думаешь, они имеют какую-то потенциальную возможность для тех единиц, которые слушают нашу музыку?

Е.: Ну не знаю, у меня такое чувство, что на самом деле можно ничего не читать и ничего не слушать.

Е.К.: Это естественно. Возникал интуитивный поиск без всяких этих институтов…

Е.: Я могу сказать тебе то, что мне ближе. Мне больше всего импонирует из наших философов — это Бердяев, такие вещи, которые касаются свободы.

Е.К.: Да, если человек ощущает себя внутренне свободным, у них происходит познание сущностей, то, что они есть сами в себе.

Е.: Да.

Е.К.: Вот есть авторы — Франк, Флоренский, вот читаю, и с другой стороны слушаю музыку, и внутри меня есть какая-то нить между тем, что они выражали, и тем, что я слушаю.

Е.: Я только про себя могу говорить. Допустим, вот про себя я могу сказать. На самом деле, когда я начинал сочинять тексты… У меня любимый поэт знаешь кто? У меня Введенский любимый поэт. Когда начинаешь сочинять, возникает некий поток сознания, но через некоторое время начинает прослеживаться не то что какая-то связь, а, как мне кажется, празнание. Празнание или архизнание. Эта связь не то что с каким-то Бердяевым, а на уровне каких-то глубоко национальных корней. Это не то что там современное заигрывание с народными делами. Это какая-то четкая вещь, связанная, скорее, с иррациональными вещами мистического толка или колдовского. Вот это самое главное, что, по сути, это дело и питает. То, что я вот сочиняю последние года три, только на этом выезжает. Кого там ни читай — Достоевского, Ю. Олешу, любого. Если начинать мыслить с точки зрения русского языка, эти метафоры, начинаешь в это дело вкручиваться, как в колодец. Этот колодец или воронка, она так или иначе тебя выводит на уровень, ну как сказать, не то что коренной, но который связан с знанием глубинным. Оно очень близко к национальному, это единый корень у многих народов, может, единственный корень вообще у человека.

Е.К.: Вот Д. Андреева ты читал, слышал?

Е.: Да.

Е.К.: Что место Армагеддона — Сибирь.

Е.: Ну, мне он не понравился. Слишком это всё упрощается с помощью каких-то форм предсказаний. Он очень упрощает. Мне кажется, чем дальше, тем сложнее. Это знаешь что напоминает, вот ему открылось, что он пытался человечески, очень по-детски всё сгруппировать и разделить. Эффект имеет какой-то ненастоящий. Любой сон настоящий, глубинный начинаешь рассматривать. Сам понимаешь, что это означает, всё очень сложно, не разграничено, и тем более говорить о каких-то вещах трансцендентных, о которых словом сказать ничего нельзя.

Е.К.: То есть выразить это невозможно…

Е.: Невозможно, если выражать, то каким-то новым языком. Была попытка нового языка в начале века — Кручёных, Хлебников.

Е.К.: Есть такой Кедров. Он тоже исследует новый язык в поэзии. Упоминается в «Контркультуре» некой чёрной лошадочкой. Истина — это антиномия, и вот как раз «монетка упала третьей стороной».