Сказки. Фантастика и вымысел в мировом кинематографе

– Персонажа Амфибии вы создавали вместе с Дагом Джонсом – вашим давним актером и товарищем, который играл в обоих «Хеллбоях» и «Лабиринте фавна», а теперь впервые получил центральную роль. Расскажите об этом процессе чуть подробнее.

Гильермо дель Торо: Впервые Даг сыграл у меня романтическую роль в «Хеллбое 2», где его персонаж Эйб Сапиен влюблялся в принцессу эльфов. Однако в «Форме воды» он играет совершенно другого персонажа. Мы создавали Амфибию три года. Это было невероятно сложно, ведь зритель не должен был, увидев его на экране, сказать: «Это всего лишь костюм». Он должен был поверить в героя. Дизайн был очень сложным и кропотливым.

Важнейшим источником вдохновения для меня была японская гравюра эпохи Эдо «Черный карп» – рыба там черная, но с золотыми и синими полосками. Я сказал: «Амфибии мы должны дать тело пловца и задницу тореадора». Он должен быть похож на прекрасного хищника, вроде кота. На рыбу, но красивую. Сексуальную рыбу. Сколько же времени мы на это потратили! Это была скульптура, мы даже обошлись без скетчей, и сразу стали его лепить.

– С «Формой воды» вы впервые участвовали в конкурсе Венецианского фестиваля – как считается, самого изысканного, посвященного искусству, а не индустрии.

Гильермо дель Торо: Забавно, что впервые я оказался в Венеции с фильмом «Мутанты» сто лет тому назад, и сразу влюбился в фестиваль. Много лет мечтал попасть в конкурс; ведь Венеция ценит и жанр, и артистические амбиции. Не случайно Алехандро Гонсалес Иньярриту показывал «Бёрдмэна» именно здесь. Продюсеры отказали мне, когда я просил их отправить в Венецию «Багровый пик»: мол, ты нам хоррор снял, а не арткино. Но согласились на этот раз. Спасибо им за это.

Понимаете, моя карьера может выглядеть со стороны блестящей, но я вижу это иначе. Ничто не дается даром, в каждое достижение вкладываешь гигантский труд. Вы себе представить не можете, какой ценой Альфонсо Куарон сделал «Гравитацию». Я же остался парнем, который готов использовать любой формат, чтобы рассказать ту историю, которая его по-настоящему интересует. Могу снять фильм за миллион, могу – за сто миллионов. Не это самое важное.

– Вы с таким теплом говорите о Куароне и Иньярриту. В начале ваших карьер вас называли «тремя друзьями». Вы до сих пор близки?

Гильермо дель Торо: Да. Мы прошли совсем разные пути, но для каждого эта дорога не была простой. Быть рядом с этими парнями – невероятно ценно для меня. Словами не передать. И мне было проще благодаря им.

– Вы помните, когда впервые влюбились в историю, которую с экрана рассказал вам кто-то другой?

Гильермо дель Торо: Конечно, помню. Фильмы Universal о монстрах, да и другие старинные хорроры. Они будто имели свои аромат и вкус, которые мне не забыть. Помню сеанс старинного «Кинг Конга» в воскресенье, у меня с собой была жареная курица, но я так приклеился к экрану, что был не в состоянии есть. Все эти фильмы, которые снимались с 1930-х по 1960-е, были несказанно прекрасны. Как они это делали? Я любил монстров с раннего детства, и эта любовь не прошла.

– С каким монстром вы соотносили самого себя?

Гильермо дель Торо: С чудовищем Франкенштейна, конечно. Я был воспитан в католичестве, и для меня этот персонаж – мученик, что-то наподобие прекрасного мессии. Он такой трогательный, увидев его впервые в детстве, я моментально решил: «Это я». А Тварь из Черной Лагуны… Я рисовал его все мое детство. Не мог представить себе монстра прекраснее.

– Только ли Голливуд вас привлекал?

Гильермо дель Торо: Нет, конечно. Я вырос в 1970-х, смотрел с детства итальянское кино – неореализм, Феллини, Дино Ризи. Хотя сам больше всего любил Марио Баву, который оказал на меня гигантское влияние. Итальянский хоррор – моя любовь.

– Вы ведь еще и «Пиноккио» собирались экранизировать?