Скиталец Ларвеф. Повести

— Возможно, — ответил я.

Наступила пауза. Я воспользовался ею и спросил:

— Что вы знаете о Дильнее?

Он рассмеялся.

— И много и мало. А почему вас так интересует вымышленная планета?

— С таким же правом я мог бы сказать и про Землю, что она вымысел. Но за истину бы это принял только тот, кто никогда ее не видал.

— Что вы хотите сказать, Николай? Я не совсем понимаю вас. Ведь о Земле мы с вами знаем не из научно-фантастического рассказа, а о Дильнее вы узнали, прочтя мою повесть «Уэра».

— «Уэра»? У вас есть такая повесть? Я не читал.

На лице Тунявского появились признаки недовольства:

— Не читали? Так для чего, черт бы вас побрал, вы спрашиваете меня о вымышленной Дильнее? Все, что я хотел и мог о ней сказать, я сказал в своей повести.

— Непременно прочту. Но меня удивляет, что вы так настойчиво называете ее вымышленной!

— Я ее выдумал.

— Вы слишком много на себя берете. Если вдуматься, это даже обидно. Представьте, что я пришел бы к вам и сказал, что я выдумал Землю, наверно, вы обиделись бы на меня.

— На Земле я родился. Здесь я живу.

— А я родился на Дильнее. Устраивает это вас?

Он рассмеялся, на этот раз искренне, без позы.

— Меня это устраивает. Да еще как? Это льстит моему авторскому тщеславию. Но кроме меня есть здравый смысл, логика. А логику это едва ли может устроить.

— Не беспокойтесь. Логика останется не в обиде. Это факт. А как здравый смысл может возражать против очевидного факта?

— Очевидного? — Он пожал плечами. — Никогда я не слышал столь лестного замечания. Я так убедительно описал Дильнею, что вы сочли ее за такую же реальность, как Земля.

— Я не читал вашу повесть. К сожалению, не читал. И пока не могу судить о точности ваших описаний. Но я слишком хорошо помню Дильнею. Я родился на ней.

Он смотрел на меня, не скрывая тех чувств, которые возникли в нем в эту минуту. Недоумение, недоверие, мелькнувшая догадка, что его дурачат. Все это я прочел на его лице.

— Вот как, — сказал он вставая. — Вы родились на придуманной мною планете? Забавно! Но разрешите притронуться к вам и убедиться, что вы не фантом, а факт.

Он протянул свои длинные изящные пальцы и ущипнул меня, довольно больно ущипнул.

— Да, вы реальность. Но что привело вас сюда?

— Этот же самый вопрос мне задал Иммануил Кант. Правда, в более деликатной форме. Но если к Канту я шел обсуждать гносеологические проблемы, то к вам меня привела совсем иная причина. Я пришел спросить у вас, откуда вы получили сведения о Дильнее?

— Я уже ответил вам. Дильнею я придумал. Она существует лишь в моей голове и в сознании читателей, запомнивших мою повесть «Уэра».

— Непременно прочту вашу повесть.

— Прочтите. Она довольно занимательна.

— Прочту. А в ней есть какие-нибудь факты?

— Нет, только вымысел.

— И вы настаиваете на этом? Для чего? Чтобы замести следы? Неужели я поверю вам, что Дильнея вымысел, когда я сам оттуда.

— Но вы же назвали свое имя. Вы Николай Ларионов.

— Там меня звали по-другому. Я Ларвеф!

В насмешливых глазах Тунявского мелькнул страх и исчез. Он сменился сочувствием.

— Ну хорошо, хорошо! — сказал он. — Я верю! Верю’ Вам нужно отдохнуть, сменить обстановку. Давно вы им больницы? У вас было нервное потрясение?

— Вы ошибаетесь. Я здоров. Ну что ж. Вы не верите словам, но я надеюсь, что у вас нет основания не верить фактам.

Я вынул из кармана футляр, достал комочек вещества и положил его на стол.

— Эроя, — сказал я тихо, — ты слышишь меня?

— Слышу, — ответила она, — что ты хочешь, милый?

— Я хочу, чтобы ты поговорила с этим человеком, рассказала ему — кто мы и откуда. Он уверяет меня, что он придумал нас с тобой…

8

Потом не раз у себя в номере мы с Эроей вспоминали этот эпизод. Нет, фантаст оказался не на высоте. Он попросту испугался, испугался вульгарно и глупо, как пугались люди XVIII века, верящие в существование злых и потусторонних сил. От испуга он потерял дар красноречия и чувство юмора. Впрочем, можно ли его за это осуждать? А разве не растерялся бы Герберт Уэллс, если бы его навестил Невидимка или Путешественник, вернувшийся из будущего на своей машине времени?

Тунявский побледнел, упал в кресло. И мне пришлось рыться в его домашней аптечке, искать валерьяновые капли и валидол. К сожалению, я не захватил с собой дильнейских лекарств, с помощью которых он сразу почувствовал бы себя прекрасно.

Когда Тунявский пришел в себя, он взглянул на тел конец стола, где только что лежал комочек вещества, Но там уже ничего не было. Я поспешил спрятать Эрою в футляр, а футляр поскорее убрать.

— Кто вы? — спросил меня Тунявский.

— Этот же самый вопрос мне задал Иммануил Кант, — сказал я тихо.

— Кант не задавал вам этого вопроса.

— Откуда вы знаете? Вы же при этом не присутствовали.

— Я сам придумал этот эпизод.

— Ну вот и отлично. Все стало на свое место.

— Так, значит, этого не было? Значит, это мне только показалось?

— Показалось, — ответил я.

— Так кто же вы?

— Персонаж вашей повести. Вас это устраивает?

Он рассмеялся. Рассмеялся на этот раз весело.

— Пусть будет так. Не хочу ломать голову, распутывая этот узел. Вы что же это встали? Собираетесь уходить?

— До свидания, — сказал я.