Скиталец Ларвеф. Повести

— Никогда! Его ежегодно проверяют и программируют крупные специалисты.

— Ну что ж, мы его сейчас проверим.

Математик подошел к электронному Эрудиту и включил «В» и «О» — вопросник и ответник.

— Я слушаю вас, — сказал предупредительным голосом автомат.

— Скажите, умели ли первобытные дильнейцы вычислять?

— Умели.

— Уж не хотите ли вы сказать, что их сознание проникло в сущность числа?

— У них было другое математическое мышление, чем у нас с вами, — ответил Эрудит.

— А именно?

— Их математика была не столько количественной, сколько качественной.

— Вы шутите, качество не имеет никакого отношения к числу, к его отвлеченной от всего конкретного сущности.

— У нас с вами — да, А у них дело обстояло иначе.

В голосе автомата послышались фамильярные нотки.

— Мы с вами, — продолжал автомат, переходя на интимный, почти дружеский тон, — вычисляя, абстрагируемся от качества. Они этого не умели. Для длинных и продолговатых предметов у них были одни числительные. Для круглых другие, для плоских-третьи. Вот это я имел в виду, когда говорил о качественной математике древних.

— Благодарю. Вы рассказали мне о том, чего я не знал. Правда, в раннем детстве я тоже не мог понять, как к яблокам можно прибавить вишни. Яблоки сладкие, а вишни кислые. Я, по-видимому, тоже мыслил как первобытный охотник.

Эрудит вежливо промолчал.

— Но не думаете ли вы, что математика когда-нибудь вернется к тому, от чего ушла, от количества к качеству?

— Вы спрашиваете меня о будущем? Прошу задавать вопросы только о прошлом.

Я не пророк. Я только справочник. — В голосе электронного Эрудита прозвучала насмешка, смешанная с обидой, — Еще раз благодарю вас, маэстро. Вы меня просветили.

Выключив Эрудита, математик сказал Физе Фи:

— Он действительно меня просветил. Представляешь, я себя считал знатоком математики, а не знал о качественных числительных первобытного мышления.

— Ну, вот видишь. Значит, он уж не так устарел.

— Меня не удовлетворяет в нем одно — в нем факты абстрагированы от темперамента. Его уравновешенность меня бесит.

— Но не забывай, что он только справочник, а не исследователь.

— Для справочника он все же слишком амбициозен.

Математик, чтобы не сидеть без дела, вычислял. С помощью абстрактных знаков и символов он хотел поймать в силок математической логики нечто неповторимое — жизнь, бытие, нравы первобытного охотника. Лаборатория была занята тем, что пыталась создать модель давно исчезнувшего мира. Но для Физы Фи и для молодого математика не менее важен был другой мир, мир длящийся и чудесным, не нуждающийся в модели.

Эроя вошла в лабораторию и невольно остановилась, услышав голос Эрудита.

— Любовь, — говорил важно Эрудит, — это чувство. Приведу пример. Икс влюбился в Игрек. А в это время некто третий, назовем его Зет, дублирует переживания Икса. Он ревнует. Что же такое любовь? На этот вопрос некоторые специалисты далекого прошлого отвечали так: «Любовь это ненадолго возникшая иллюзия, которой природа, вид и эволюция пользовались для своей цели продолжения рода, цели, не имеющей ничего общего с интересами Икс, Игрек, Зет как личностями».

Эроя подошла к Эрудиту и выключила его.

— Физа! — крикнула она.

— Сколько раз я тебя просила не задавать ему вопросов, в которых он не компетентен. Вы испортите мне автомат.

ТЬМЫ МИНУВШИХ СТОЛЕТИЙ

Стрелка прибора двигалась назад, в прошлое, отмеривая столетия.

Голос Эрудита на этот раз звучал торжественно, доносился как бы из прошлого:

— Его имя родилось вместе с ним. Его назвали. А значит, вырвали из хаоса и неопределенности всего неназванного. Его назвали. И он определился, стал неповторимым.

Он имел имя, как все окружающие: мать, братья, сородичи.

Как его звали? Мне неизвестно. Но в продолжение двадцати лет, пoка он жил, он откликался, кoгда произносили слово, слившееся с ним и обозначавшее его. Тогда имена имели магическую силу. Имена охотников, зверей и вещей, которых мы сейчас считаем неодушевленными. Тогда все, что имело название, казалось одушевленным. Дышали горы, говорили реки, грустили и радовались деревья. Луна и камень, лесная тропа и набежавшая волна-все было полно трепета жизни, невысказанного значения; мгновение дышало, как убегающий олень, и билось, как живая рыба в ладони…

Нам невозможно так увидеть мир, как видел его он и его сородичи. Древний эпос, слова-вещи, слова-звери и слова-птицы, чувства, сливавшиеся с предметами, как капли в звенящем, поющем грохоте водопада. Разве можем мы это почувствовать и понять, как чувствовал и воспринимал он?

Он лежал у водопоя, подкарауливая зверя. В руках он держал лук, изогнутую тугую ветвь, схваченную тетивой-сухожилием… Ноздри его вбирали воздух.