Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Божеское в человеке, отказывающееся от законов божественной правды, обращается в сатанинское: суд Ивана Карамазова над мировой гармонией – это суд падшего ангела над Богом. И Розанов, утверждавший ранее, что религия является единственной альтернативой обращению человека в топливо цивилизации, признает справедливость этого сатанинского суда. Вот как отвечает сам мыслитель на вопрос Ивана о возможности «принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученного, а приняв – остаться навеки счастливыми» [Акад. ПСС, XIV, 224]:

Нельзя колебаться в ответе: если человечество скажет: «Да, могу принять», то оно тотчас же и перестанет быть человечеством, «образом и подобием Божием», и обратится в собрание зверей; ответ же отрицательный утверждает и оправдывает отказ от вечной гармонии, – и тем все обращает в хаос…278

Розанов констатирует: Достоевский пробил брешь в религиозном миросозерцании. Мысль современников не может справиться с карамазовской диалектикой, «переварить» ее. Это «составит одну из труднейших задач нашей философской и богословской литературы в будущем»279. Со своей стороны Розанов предлагает лишь два гипотетических довода против обвинительного заключения Ивана Карамазова. Причем если первый из них мог бы выдвинуть почти любой религиозный философ или теолог, то второй, как нам кажется, несет на себе неповторимый отпечаток розановской индивидуальности. Розанов хочет защитить те самые поколебленные «мистические опоры» религии. В защиту торжества правды он развивает психологическую аргументацию: в оскорбленной душе подчас

пробуждается жажда не расставаться с этим страданием, не снимать с себя этого оскорбления. Есть что-то утоляющее самое страдание в сознании, что оно не заслужено (как страдания детей, предполагается) и что оно не вознаграждено; и как только это вознаграждение является, исчезает утоление и боль страдания становится нестерпимой280.

Но так устроена земная личность человека. Если вся вселенная преобразится в конце времен, значит, преобразится и человеческая душа. И кто знает, будет ли она тогда испытывать то, что испытывает сейчас?

Что касается вопроса о грехопадении, он, как мы писали, разрешается Розановым достаточно экзотично. «Я не говорю про страдания больших, те яблоко съели, и черт с ними, и пусть бы их всех черт взял, но эти, эти!» – восклицает Иван Карамазов, имея в виду детей, как бы заочно споря с кем-то, кто стал бы доказывать, что и они тоже подлежат наказанию. В ответ Розанов выдвигает своеобразный синтез концепции первородного греха и генетики (до появления самого термина «генетика» оставалось 14 лет). Наследование не одних лишь физических, но еще и психических черт – научный факт. Среди наследуемых признаков есть те, которые, развиваясь, дают новую личность, совершенно обособленную от своих предков. Но есть и те части «психического организма», которые переходят напрямую от предшествующего организма, не меняясь и не преобразуясь. Иными словами, они наследуются буквально, подобно тому, как наследуются детьми вещи родителей. Эта реликтовая часть личности, «неся в себе преступление, несет и вину его, и неизбежность возмездия. Таким образом, беспорочность детей и, следовательно, невиновность их есть явление только кажущееся: в них уже скрыта порочность отцов их и с нею – их виновность…»281 Грех становится наследуемым признаком, что заставляет вспомнить о влиятельном во времена Розанова дискурсе вырождения (в том виде, в каком его описывал в своей монографии Р. Николози)282. Доказательством своей теории Розанов считает ситуации, в которых отец совершает настолько тяжкое преступление, что для искупления вины не хватит целой жизни. В этом случае воздаяние за преступление отца разделяют его потомки, подобно тому как уже юридически наследуются долговые обязательства283. Нельзя не поймать автора на вопиющем противоречии: долго и страстно отстаивая категорический императив, утверждая, что только в религии человек вполне огражден от превращения из цели в средство, Розанов заканчивает тем, что именно с религиозной точки зрения ограничивает духовную свободу человека. Оплачивая грехи отцов собственной судьбой, дети становятся чем-то вроде инструмента восстановления справедливости, то есть как раз унавоживают собой мировую гармонию. Напомним, что говорит по этому поводу в романе сам Иван Карамазов: