Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

В то же время Достоевский оперирует реальными данными так, чтобы они соответствовали его поэтическим задачам, и вмешательство редактора с информацией о невиновности отцеубийцы имеет очевидную художественную цель, которую мы кратко обсудим. Актуализация народного языка из Сибирской тетради, например, происходит параллельно с открытием повествователем гуманности арестантов. Первая глава, озаглавленная «Мертвый дом», содержит описание острога, арестантов и их поведения, но в ней почти нет разговоров между заключенными[388]. Несколько общих замечаний в этой главе, состоящих из высказываний, по большей части собранных в Сибирской тетради, приписываются коллективу, но не индивидуальностям. Разговоры, взятые из тетради, появляются только во 2-й главе, озаглавленной «Первые впечатления», где повествователь рассказывает о том, как арестанты обмениваются оскорблениями; здесь их реплики и одна из драк заимствованы из тетради[389]. Так, выстраивая маленькую сцену во 2-й главе в пространстве за пределами казарм, Достоевский использует девятнадцать записей из Сибирской тетради, в основном это разговоры. Подобные сцены «обыкновенны» в тюрьме, но их совершенно невозможно представить тем, кто их не видел.

Я нарочно привел здесь пример самых обыкновенных каторжных разговоров. Не мог я представить себе сперва, как можно ругаться из удовольствия, находить в этом забаву, милое упражнение, приятность? Впрочем, не надо забывать и тщеславия. Диалектик-ругатель был в уважении. Ему только что не аплодировали, как актеру[390].

Воспроизведенные из Сибирской тетради фрагменты разговоров – документальные факты, с помощью которых Достоевский изобретательно воссоздавал внутреннюю жизнь людей, встреченных на каторге. Из Сибирской тетради мы узнаем, что «обыкновенные разговоры» взяты Достоевским из жизни; использование подобного документального материала обеспечило конкретность и оригинальность характеров, которые также поданы Достоевским как типы. Для выражения своих чувств арестанты искажают порядок слов в предложениях и придумывают неологизмы, раскрывая свою внутреннюю жизнь без средств анализа, абстрактного и обобщающего по своей природе.

Анализ повествователя выстраивается на основе реалий, в которых неожиданно открываются первые признаки гуманности арестантов. Такие же звероподобные, как и первые описания их столкновений, арестанты все-таки ведут борьбу не зубами и когтями, а словами, а такая стратегия недоступна для животных. В 1-й главе рассказчик наблюдает внешние проявления ужасающих его покорности и конформизма в лагерной жизни, не только внешне навязанных охранниками и собаками, но и внутренних, исходящих от самих осужденных, так как почти все они рабски одержимы желанием произвести впечатление на других. «Вообще тщеславие, наружность были на первом плане», – сообщает повествователь[391]. Во 2-й главе внешний конформизм начинает разрушаться по мере того, как повествователь наблюдает за борьбой заключенных за собственное достоинство. Борьба ведется с помощью языка, очень индивидуального и не подчиняющегося правилам Мертвого дома. По мысли Роберта Джексона, христианские идеи Достоевского в изображении арестантов заключены в убеждении, что человек свободен даже тогда, когда Мертвый дом пытается в нем эту свободу разрушить: «Достоевский <…> видит в жестоком, безответственном и часто капризном поведении заключенных сущностное проявление неугасимой воли к свободе. Но это воля порождаема не верой в Богом данную, исполненную смысла вселенную, но отчаянием»[392].