Слово и дело. Из истории русских слов

Те употребления этих слов, которые известны нам из Слов Иоанна экзарха, как будто подтверждают факт колебания в употреблении их. В Слове на Преображение и присно и въ вѣкы вѣкомъ, лѣто — в значении ‘год’; в Похвале Иоанну Богослову более архаичное употребление, потому что, между прочим, находим тут такое высказывание (с цитатой из Апостола, см. л. 33б): «Колико есть между има, повѣждь ми, о члче, лѣто ли бысть посрѣдѣ? Но снъ и годы, лѣта и вѣкы сътвори. Како убо вѣкъ или лѣто прежде сътворшааго вѣкы?» — все это конкретные виды «времен», и само слово время здесь еще не используется (время может характеризовать лишь возвращаемый период: «едина бо весна въ врѣменех, единое же слнце въ звѣздахъ» — 40б). Годъ — это и время, в том самом смысле, который отмечен и выше: въ послѣдняя годы (31а и др.), что совершенно эквивалентно более позднему сочетанию въ послѣдняя врѣмена (или даже лѣта); столь же двузначно в этом Слове и слово лѣто. По-видимому, и другие тексты, принадлежащие или приписываемые Иоанну экзарху, покажут такое же колебание в употреблении всех этих исконно славянских слов.

Приведенные материалы дают основания и для более общих выводов, хотя, может быть, их и следует высказать только в предварительном порядке. Старая, но распространенная точка зрения о том, что переводные византийские тексты создавали у славян «новый мир» и оказали существенное влияние на изменение всей цивилизации[125], следует принимать с известными поправками. В конечном счете оказали такое влияние, да, но чтобы стать элементом и славянской культуры, данная цивилизация должна была быть перенесена на славянскую почву; первые славянские писатели и переводчики должны были совместить основные черты этой культуры с теми условиями и обстоятельствами жизни, которые допускали ее целостное восприятие не формально, а по существу[126].

Для успешного выполнения этой задачи прежде всего следовало создать литературный язык, способный ассимилировать наиболее жизнеспособные элементы византийской культуры, способные совместиться с традиционными формами национальной культуры. В этом смысле точка зрения Д. С. Лихачева о трансплантации византийской литературы и культуры в целом, даже мировосприятия, на славянскую почву кажется более правильной.

Даже в самых традиционных жанрах, например в произведениях торжественного красноречия, славянские мастера не подражали византийским образцам, не копировали их, а на основе авторитетной традиции создавали свой вариант того же жанра. Стили не заимствуются, стили создаются, они не экзотика, а существенная часть мировосприятия, потому что стиль связан с родным языком, а через него и с традиционными формами мышления. И те современные исследователи, которые в переводах Иоанна экзарха пытаются увидеть лишь копирование византийских образцов, своим конкретным материалом демонстрируют, что это не так. Когда Феодорит цитирует Евангелие от Иоанна: εν αυτω ζωη ην, και ῾η ζωη ην το φως των ανθρώπων, — а Иоанн экзарх, передавая знаменитое начало этого текста, ограничивается указанием на то, что животъ бѣаше и жизнь бѣаше[127], трудно согласиться с тем, что Иоанн всего лишь переводчик. Вспомним, что в древнейшем переводе данного места как раз эта его часть находит множество вариантов (по Галицкому евангелию 1144 г. варианты указаны выше). Как раз особое значение слова жизнь в устах первых славянских переводчиков позволяет использовать это слово в чрезвычайно широком и в лексическом отношении очень емком значении: ῾η ζωη ην το φως των ανθρώπων — это и есть жизнь в представлении Иоанна, она и есть тот свет, о котором говорит евангелист; это входит в понятие жизни, как она представлялась первым писателям, что ясно из тех примеров, которые были приведены выше. Семантика литературного славянского слова в свернутом виде представляла целое сообщение греческого оригинала (жизнь в противоположность животу).

То же мы наблюдаем и в других соответствиях славянского перевода греческому оригиналу. Самый лаконизм, основанный на особенностях славянской языковой системы, — типично славянская стилеобразующая черта, и это также следует иметь в виду при изучении сложных вопросов, связанных со становлением первого литературного языка славян. Можно без преувеличения сказать, что все последующее развитие литературного языка в связи с потребностями постоянно обновляющейся литературы заключалось в последовательной расшифровке, распространении, расширении первоначально синкретичных по существу общих понятий (символов), перенесенных на славянскую почву сначала в «упаковке» категориальной общности и нерасчлененности, и осознаваемой пока не на понятийном, а на образном уровне[128].

ЛЕКСИЧЕСКОЕ ВАРЬИРОВАНИЕ В ИЗБОРНИКЕ 1073 г. И ДРЕВНЕРУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК