Смеющаяся вопреки. Жизнь и творчество Тэффи

Сирена воет.

Вы слышите его еще во сне.

Далекий, упорный, требовательный. Все громче и громче. Воет злобно, заливисто, как испуганный и взбешенный зверь. Одновременно и жалобно и угрожающе. <…>

И вот, под звуки этого воя спускаются по лестницам тени, зыбкие в мерцании ручных фонарей. <…>

Абри[615] длинное, коридорного типа. Тени примеряют маски, и в пляшущем свете фонариков кажется, будто собрались они на жуткий маскарад…[616]

Валентина Васютинская вспоминала, что в то время Тэффи все еще была «прикованной к постели невритом левой руки в острой форме; засыпала по ночам только после уколов морфия…»[617] Ко всем прочим несчастьям добавилась тревога за живших в Польше дочерей, и она, судя по письму Буниной от 7 октября, твердо решила оставаться в Париже, потому что не хотела терять связь с польским посольством, чтобы получать известия от своих детей[618]. На самом же деле (судя по письму, отправленному Вале в тот же день) она уже переехала из своей неотапливаемой парижской квартиры в квартиру Васютинской в пригородном Ванве. Что будет потом, писала Тэффи Вале по-французски, будет зависеть от нее. «Если ты приедешь в Париж… мы устроимся по-другому»[619].

В одном из октябрьских фельетонов Тэффи пыталась разобраться в новом конфликте, сравнивая нынешнее положение с тем, которое сложилось перед Первой мировой войной: «Гораздо труднее, чем было четверть века тому назад, когда верили в прочность договора, в силу обещания. Теперь, когда пакты – одно, а факты – другое, и ничего общего с ними не имеющее, – как нам разобраться»[620]. Через неделю она вторила распространенным в то время страхам, что технические достижения обернутся неслыханными ужасами:

Техника! Техника! Техника!..

Авионы, летящие на высоте десяти километров, пролетающие по двенадцать километров в минуту; бомбы, сжигающие одним ударом целые города и разрушающие самые мощные укрепления; радио, которое четверть века тому назад еще не было в таком ходу в военном деле, движущиеся крепости – танки[621].

Пока что, правда, наступило странное затишье «между войной и миром», ибо это было время так называемой «странной войны» (drôle de guerre), когда военных действий почти не велось, поскольку союзники пытались нарастить свои силы[622]. Тэффи отмечала, что после первоначальных тревог жизнь вошла в привычное русло: «Дети пойдут в школу, оживляется торговля, возвращаются уехавшие… воры перестают красть противогазовые маски». Более того, ее беспокойство о дочерях улеглось, после того как в конце октября Валя приехала в Париж и привезла добрую весть, что Гуля в Варшаве «жива и здорова»[623].

Мать и дочь поселились в парижской квартире одной знакомой[624], но когда Валя, вызванная во Францию министром польского правительства в изгнании, уехала из Парижа, чтобы присоединиться к своим соотечественникам в Анже, Тэффи вернулась в Ванв. Валентина тепло пишет об этом времени, вспоминая, что Тэффи

…умела создать вокруг себя уют и поддержать душевное равновесие. Возвращаясь поздно вечером домой, Надежда Алекс. приносила с собой чудесный запах «Мицуко» Герлена и в руках таинственный пакетик: пирожное, фрукты или конфеты. На мои возражения, она неизменно отвечала: – Люблю смотреть на человека, которому приятно[625].