Смеющаяся вопреки. Жизнь и творчество Тэффи

Оживилась она лишь из-за конфликта, продолжавшего бушевать вокруг Союза писателей. Даже в конце декабря, все еще борясь за свою жизнь, она пожелала «подать заявление о выходе из правления союза», но Пантелеймонов ей отсоветовал, потому что ее «обязательно ужалят, а ей волноваться нельзя»[702]. 8 января Тэффи объясняла Бунину, как ее «ужасно взволновало» письмо Цетлиной, а когда в начале февраля к ней обратилась сама Цетлина, в ответе ей Тэффи решительно встала на защиту Бунина, утверждая абсурдность мысли о том, что он, «отвергший все… обещания миллионов и бессмертной славы по всей необъятной Руси», «ушел с советчиками»[703]. В постскриптуме она добавляла: «Считаю нужным напомнить, что меня тоже и приглашали, и соблазняли и я не поехала». Цетлина ответила короткой запиской: «Неужели это заслуга – не поехать в советский ад и не соединиться с ними духовно за материальные блага?!»

Тэффи сохранила искреннюю преданность Бунину даже после того, как на своем бенефисе 23 октября 1948 года он подверг резкой критике многих современников, в том числе Чехова, шокировав публику и вызвав мощную негативную реакцию в прессе. После того как в «Русской мысли» был напечатан анонимный пасквиль, она выдвинула предложение «составить коллективное письмо» в защиту Бунина[704]. Несмотря на то что она собрала всего две подписи – свою и Л. Ф. Зурова (давнего члена домашнего круга Буниных) – и это письмо так и не было опубликовано, распространился слух, что «Русская мысль» готовит направленную против нее «разносную» статью[705]. Тэффи писала Бунину: «Вот, брат, погибну за Вас»[706]. К счастью, угроза не была приведена в исполнение.

Тэффи столь же решительно встала на защиту Пантелеймонова, почувствовав угрозу со стороны человека, давно исчезнувшего из ее жизни, – ее бывшего любовника Галича. В какой-то момент по непонятным причинам она и Галич – в то время живший в Нью-Йорке и писавший для «Нового русского слова» – стали непримиримыми врагами. В ноябре 1948 года Галич сообщил Бунину: «…мы с Тэффи друг друга терпеть не можем… и… это уже так же неустранимо, как Смерть»; а ранее в январе Тэффи отметила, что Галич расхваливает писателей, а затем им «подгадит»[707]. Поэтому она пришла в смятение, когда он вступил в дружескую переписку с Пантелеймоновым и написал положительный отзыв на книгу последнего[708]. Ее истерическая реакция вынудила Пантелеймонова прервать отношения с Галичем (хотя бы на время), но в какой-то мере и омрачила его дружбу с Тэффи, которая, как он жаловался Бунину, «пошла и пошла», он «даже испугался»[709].

Борьба за выживание, физическое и моральное

Зиму и весну 1948 года Тэффи провела не выходя из дома, но времени не теряла. В конце января она написала Буниной, что домоседство позволило ей сосредоточиться на самом важном:

Знаешь, дорогая, мне совсем не скучно. Если силы позволяют – читаю, если не читаю – лежу и закрытыми глазами рассматриваю мою жизнь. И – странно – многое очень тяжелое [теперь] мне нравится. Это как хаос музыкальных диссонансов, который постигается как красота, только когда последний аккорд их «разрешает»[710].

Несколькими днями ранее она доверительно сообщала Бунину: «Я обдумала в начале болезни – чего я хочу от жизни. И записала: “Восход солнца. Увертюру Лоэнгрина. Поговорить с Буниным”»[711]. Той же весной или в начале лета, опустив упоминание Бунина, она включила вариант этого перечня в длинный рассказ «И времени не стало», написанный в форме потока сознания [Тэффи 1997–2000, 7: 237–249][712].

Тэффи признавалась Бунину: «…не написать [рассказ “И времени не стало”] не могла – он сидел во мне и мозжил меня»[713]. Впрочем, она чувствовала себя неспособной продолжать свою ежедневную журналистскую деятельность и поэтому была в отчаянном финансовом положении. В конце марта она ответила на совет Бунина связаться с нью-йоркской газетой «Новое русское слово»: «Я даже сидеть не могу. <…> Меня даже чтение утомляет – ну как могу я писать, сочинять?! Мне даже просто жить трудно»[714]. Она пыталась немного заработать на переводах своих произведений, но если в 1948 году несколько рассказов вышли на немецком языке, то «Нью-Йоркер» и «Атлантик мансли» отказались публиковать их в переводе на английский[715]. После того как киносценарий «Гнока-благотворителя» был отвергнут одной компанией, которая принимала «только американский материал», переводчица посоветовала ей придумать себе американский псевдоним – «какого-нибудь Смита из Минезоты. Тем более что в “Гноке” Вы прямо-таки непостижимо верно уловили примитивизм американской психологии»[716]. Неудивительно, что уловка не сработала.