Смерть Сталина. При чем здесь Брежнев?

Составители сценария вечерних посиделок пишут — «мирно», имея в виду— «очень бурно», как оно, похоже, и происходило на самом деле. Мы дальше так и поступим — будем все события, изложенные в легенде и вложенные в уста П. Лозгачева, понимать в зеркальном их отражении. Забавная получится картина. Например, будет Лозгачев утверждать, что они страсть как боялись Сталина, а мы в ответ — чего его бояться, ведь вы самой смерти не боитесь, поскольку для любого телохранителя смерть вполне рутинное и ожидаемое событие, они всегда готовы заслонить охраняемое тело от меча, штыка, кинжала, пули, наконец, и чашу с ядом, предназначенную охраняемому лицу, не моргнув глазом перехватят и залпом выпьют. А вы говорите, дрожала от страха охрана. Лозгачев твердит, что не смели действовать без приказа или разрешения своего начальства, а мы ему в ответ: а инструкция начальнику караула и всем караульным на что? Там все расписано, и будьте уверены, они всегда, в любой обстановке будут действовать строго по инструкции, а не сидеть сложа руки в томительном ожидании распоряжений или приезда на место начальства. И т. д., и т. п.

Так что приступим, но оговоримся сразу, что «препарировать» «легенду Лозгачева» (будем впредь ее так именовать) будет, не в пример легенде Хрущева, гораздо сложнее. У «баек» дедушки Никиты автор один — Никита Сергеевич Хрущев, и этим все сказано. А легенду П. Лозгачева кто только не излагал на свой лад, перекраивая отдельные ее эпизоды, что впору авторство этого творения приписать и Н. Зеньковичу, и Ю. Мухину, и В. Жухраю, да тому же Э. Радзинскому. Однако мы условимся, что будем придерживаться текста, который опубликовал непосредственно сам А. Рыбин, и вот почему.

Все вышеназванные и неназванные авторы ссылались на то, что первоисточником излагаемой ими версии является легенда полковника П. Лозгачева, который в начале 90-х годов прошлого столетия был нарасхват, не хуже кино- или эстрадной звезды. Именно Лозгачев проявил бурную активность в распространении легенды, которую мы его именем и назовем. Все маститые историки и писатели прямо так и заявляют— пишу мол, со слов самого Петра Лозгачева (Э. Радзинский, В. Карпов, В. Жухрай). Проявился у него на закате жизни такой талант рассказчика, и ничего тут не поделаешь.

Взять того же Тукова, который тоже присутствовал на «семинаре» у А. Рыбина 5 марта 1977 года, а сколько ни бился Э. Радзинский, ничего кроме следующих «показаний» у В. Тукова не «выбил»: «С 19 часов нас стала тревожить тишина в комнатах Сталина… Мы оба (Старостин и Туков — поясняет Э. Р.) боялись без вызова входить в комнаты Сталина»[45]. Все! Больше его хоть каленым железом жги — ничего не скажет. Вот уж действительно, боялся так боялся бравый полковник из охраны Сталина, что даже спустя без малого 25 лет после смерти вождя зуб на зуб не попадает от страха.

А вот Михаил Старостин оказался побойчее. Похоже на то, что он-то и рассказал Д. Волкогонову о событиях той ночи, а иначе с какого бы боку знаменитый историк, да еще и генерал, вещает, что первым обнаружил почти бездыханного Сталина именно он, М. Старостин. К его услугам прибегал и В. Карпов, но, тем не менее, оформленной легенды, которую можно было бы приписать Старостину, так и не сложилась. И «виной» тому, скорее всего, явилась позиция А. Рыбина, который в интервью с Д. Волкогоновым говорил одно, а в последующих публикациях совсем другое, «поменяв» М. Старостина на П. Лозгачева, который оказался еще более «бойким», чем М. Старостин.

Другое дело П. Лозгачев. Писатели и историки, которые брали у него интервью, почитай что с придыханием заявляют, что все, о чем они пишут, одобрил «сам П. Лозгачев»! Взять того же Э. Радзинского, который сначала не поверил, прочитав показания Лозгачева, в эпизод легенды, где говорится о сне на посту всего караула по охране Сталина. Но зато потом, когда он встретился непосредственно с самим рассказчиком, — все и сладилось. Поверил Э. Радзинский в его рассказ, а то как же, своей подписью тот скрепил все, что написал наш известный летописец. Впрочем, послушаем его самого: «…я решил встретиться с Лозгачевым. Он оказался маленьким, еще крепким, широкоплечим стариком с доброй улыбкой. В его квартирке в Крылатском на крохотной кухне я записал его показания.

Уже начав писать книгу, я еще раз навестил его и попросил подписать страницы, где было изложено главное. Он долго читал и потом поставил подпись»[46].

Оставим на время П. Лозгачева и вернемся к А. Рыбину и ответим на свой же вопрос — почему его версию событий той злополучной ночи мы предпочли собственно «легенде Лозгачева»? А вот почему. В «чистом» виде, то есть в редакции, скрепленной подписью самого Лозгачева, она не существует. На нее ссылаются, но на самом деле ее нет, она виртуальная. Словом, П. Лозгачев был прекрасным рассказчиком, но за письменный стол, чтобы все это записать для потомков, так и не засел. То ли площадь крохотной кухни не позволила, то ли образование не соответствовало этой задаче, кто его знает?