Смутное время в Москве

Осада началась 30 июня. Крепкие стены Тулы, выстроенной при Василии III для защиты от татарских набегов, позволяли осажденным успешно противостоять царским войскам. Армия Шуйского несла значительные потери. Воеводам Лжепетра удалось сделать несколько успешных вылазок. Как и в Путивле, в Туле ежедневно совершались казни пленных дворян. Темниковский мурза И. Барашев, бежавший из тульского плена, описывал в своей челобитной, как его «били кнутом, и медведем травили, и на башню возводили, и в тюрьму сажали, и голод и нужду терпел». Знаменитое рифмованное «Послание дворянина к дворянину» Ивана Фуникова, также красочно повествует о мучениях пленного: «А мне, государь, тульские воры выломали на пытках руки и нарядили, что крюки, да вкинули в тюрьму, а лавка, государь, была уска и взяла меня великая тоска… а мужики, что ляхи, дважды приводили к плахе, за старые шашни хотели скинуть з башни, а на пытках пытают, а правды не знают…»

Мятежники, ожесточенно обороняясь, сумели нанести значительный урон вражеской армии, но через несколько месяцев в городе начала сказываться нехватка съестных припасов, а затем наступил голод. «Жители поедали собак, кошек, падаль на улицах, бычьи и коровьи шкуры», — пишет участник тульской обороны К. Буссов. По совету муромского дворянина Фомы Кравкова осаждавшие преградили течение реки Упы, и Тулу начало затапливать — тульский кремль, в отличие от многих других русских крепостей, стоит не на возвышенном месте. Положение болотниковцев становилось отчаянным. Буссов описывает примечательный эпизод последних дней осады: «К князю Петру (Лжепетру. — С.Ш.) и Болотникову явился старый монах-чародей и вызвался за сто рублей нырнуть в воду и разрушить плотину, чтобы сошла вода. Когда монаху обещали эти деньги, он тотчас разделся догола и прыгнул в воду, и тут в воде поднялся такой свист и шум, как будто там было множество чертей. Монах не появлялся около часа, так, что все думали, что он отправился к черту, однако, он вернулся, но лицо и тело его были до такой степени исцарапаны, что места живого не видать было. Когда его спросили, где он так долго пропадал, он ответил: „Не удивляйтесь, что я так долго там оставался, у меня дела хватало.

Шуйский соорудил эту плотину и запрудил Упу с помощью 12 000 чертей, с ними-то я и боролся, как это видно по моему телу. Половину, то есть 6000 чертей я склонил на нашу сторону, а другие 6000 слишком сильны для меня, с ними мне не справиться, они крепко держат плотину“».

Вода залила остатки продовольствия, среди осажденных появились дезертиры, все громче раздавались голоса возмущения против руководителей обороны — Болотникова, князя Г. П. Шаховского и Лжепетра. Защитники крепости вынудили Болотникова вступить в переговоры с Шуйским и капитулировать. Город был сдан в октябре 1607 г.

Царь обещал пощадить главарей восстания, но не сдержал своего слова. Болотников сослан в Каргополь и там ослеплен и утоплен, другой видный воевода «царя Дмитрия» — князь Г. П. Шаховской сослан в островной Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере. О казни Лжепетра сохранились различные свидетельства. Согласно краткому летописцу начала XVII в., царь «пришед к Москве вора Петрушку велел повесить под Даниловским монастырем по Серьпуховской дороге»[29]. Поляк Немоевский сообщает, что царь «…приказал связанного Петрашка на кляче без шапки везти в Москву; здесь продержавши его несколько недель в тюрьме, вывели на площадь и убили ударом дубины в лоб».

Восстание Болотникова, более года сотрясавшее южные и центральные районы России, было одним из острейших периодов противостояния в гражданской войне начала XVII в. Выше уже говорилось, что интересы и стремления его участников были различными. Их объединяло недовольство своим положением, ненависть к «боярскому царю» Василию Шуйскому и вера в «доброго царя Дмитрия». В период наивысших успехов восставших в их среде обнаружился раскол. Значительное число дворян и казаков из южных городов перешли на сторону Василия Шуйского. Причин этому было несколько. Длительное отсутствие царственного предводителя — «царя Дмитрия» — лишало восставших веры в его чудесное спасение. «Царевич Петр» уже не мог в полной мере заменить «Дмитрия»: во-первых, слишком сказочной была его история; во-вторых, его выдавал простонародный облик.