Собрание сочинений. Том 3.Свидание с Нефертити. Роман. Очерки. Военные рассказы

— Це-лы?.. А где Пугачев? Где четвертая батарея? Что мы без них?

— Что-то там случилось, мы же с вами не виноваты в том.

— Не виноват только победитель, дружок.

— Все равно за несчастье Пугачева с нас не спросят.

— Спросят. И будут правы.

— Н-не пойму.

— Растолкую на пальцах. Сколько пушек мы доставим на тот берег? Две с нашей батареи, две с третьей, три со второй — семь орудий, больше половины потеряли. Вот если б сохранилась четвертая батарея с ее четырьмя орудиями одиннадцать! Это все же дивизион. И нет командира, нет штаба. Нас расформируют, мальчик. Считай, как отдельная боевая часть мы уже перестали существовать!

— Но мы живы, живы! Значит, будем драться!

Смачкин горько хмыкнул.

— До каких пор нам обещать себе — будем?.. И сколько можно мириться, что еще одна боеспособная часть перестала существовать?

— Так что же делать, товарищ лейтенант?

Он задумался и не сразу ответил:

— Да-а… Да-а… Что? Могу ответить только одно: наша земля горит, должны гореть и мы. Гореть, парень, а не тлеть!

От этого ответа мне как-то ясней не стало.

— А! Толочь воду в ступе… Пошли.

Смачкин торопливо поднялся.

Я лез за ним, спешащим вверх по обрыву, и пытался заставить страдать себя за несчастье Пугачева. Хотелось воспылать душой, и как можно горячее, но майор Пугачев был для меня всегда столь недоступно высок и могуществен, что мог вызвать лишь почтительность, а никак не сострадание и упреки. Вместо Пугачева ко мне вломился Ефим. Со щемящей отчетливостью я представил себе — никогда не увижу его насупленных бровей, не услышу его глуховатый голос. Припомнилось, как он схватил меня за ногу, когда вслед за Сашкой Глухаревым я собирался проскочить под снайпером. Словно клещи наложил: «Повремени, сынок…»

А внизу под берегом вперепляс весело перестукивались плотницкие топоры, крепили воедино сваренные секции. Веселый перестук обещал жизнь.

1984

Примечания

В 3-й том Собрания сочинений В. Ф. Тендрякова включены произведения, созданные им с 1983 по 1984 годы.

Основой этого тома является роман — «Свидание с Нефертити» — роман-спор, роман-размышление над судьбами искусства и предназначением художника.

Непосредственно к роману примыкают три очерка — «Плоть искусства», «Божеское и человеческое Льва Толстого» и «Проселочные беседы», объединенные с ним одной внутренней темой и дающие наиболее полное представление о нравственно-философском, социальном и эстетическом поиске писателя. Мысли, идеи, высказанные в прозе, находили прямое развитие и подтверждение в публицистике, уточнялись, углублялись и снова возвращались в прозу, делая ее более насыщенной и полифоничной.

Второй раздел тома составляют рассказы о войне. «Владимир Тендряков, можно сказать, отправился на войну на следующий день после своего выпускного вечера, после десятого класса, этим следующим днем было 22 июня 1941 года. Он начал воину солдатом и солдатом прошел ее сквозь сорок первый…» (Гранин Д. — Дружба народов, 1985, № 1). Статистика тех лет такова, что из ста мужчин, рожденных в 1923-м, — с войны вернулось только трое. Тендряков принадлежал к этому поколению. И хотя у него нет ни романов, ни повестей о войне, главный герой всех его книг — его сверстник, человек, прошедший войну.

Рассказы о войне, включенные в том, можно объединить в два цикла. Первый цикл «Рассказы радиста» был опубликован в 1963 году. Рассказы «День, вытеснивший жизнь» и «День седьмой», написанные в 1984-м, увидели свет уже после смерти писателя.

Свидание с Нефертити. — Впервые в журн. «Москва». 1964, № 10–12.

Первое упоминание о работе над романом относится к 1962 году. «Пробую написать о художнике, — говорил Тендряков. — Что получится — не знаю». (Вопросы литературы, 1962, № 8.)

Почему появился роман о художнике, ставший этапным в творчестве писателя? «Владимир Тендряков сначала собирался стать художником в узком и прямом смысле этого слова: живописцем и рисовальщиком, — писал о нем В. Солоухин. — Он и в Литературный институт-то поступил, уйдя из института кинематографии, с художественного факультета. Первое время в Литературном институте, слушая лекции по истории разных литератур или спецкурсы по отдельным писателям, Тендряков испещряет листы многочисленными импровизированными рисунками, к досаде наших уборщиц, приводящих аудиторию в порядок к следующему учебному дню. Да, рисование было ему уже не нужно, но был еще важен, видимо, сам процесс рисования, сам контакт карандаша и бумаги. Две музы некоторое время еще боролись за овладение молодым человеком, возникшим где-то в медвежьей глуши, на стыке трех областей: Вологодской, Архангельской и Кировской (Вятской), каждая из которых сама по себе немножко медвежья и глуховатая область». (Солоухин В. — Огонек, 1973, № 49.)

На вопрос читателей, почему не стал художником, а стал писателем, и как эти два начала взаимодействуют в писательском труде, Тендряков отвечал: «Почему я не стал художником — это, наверное, очень ясно. По причине своей недостаточной даровитости. Однако пообщавшись с художниками, я стал несколько иначе видеть мир.