Сочинения по русской литературе. Все темы 2013 г.

Любой общественный строй имеет свои недостатки. И в истории Древней Греции, и на современной карте мира чередуются наследственное единоличное правление с демократической выборной властью. Что лучше: случайность рождения или случайность выбора? Обреченность на долгие годы идти по одному, часто нездоровому, пути или метаться в хаосе от одного к другому? Как дать людям уверенность в будущем, если в тридцатые годы ХХ века в Германии последовательно выбрали человека и правительство, утопивших полмира в крови единовластного произвола? Века напряженнейших поисков общественной мысли не дали ничего, кроме пессимистических утверждений и утопий, которые опровергают ученики средней школы. Обширный исторический опыт порождает причудливые гибридные формы, которые в последние годы все чаще и чаще демонстрируют свою нестабильность. Прекрасные мечты человечества иногда топят в крови очередную нацию, с тем чтобы рухнуть со своих пьедесталов меньше чем за век, с пьедесталов, на поверку вознесенных на высоту плахи. Уютная стабильность оборачивается колоссальным отставанием от остального мира. И над этим нерешенным вопросом качается набатный колокол искусства, предупреждающий о безнравственности, жестокости, указывающий на величие, красоту каждой мыслью о том, как обрести гармонию и справедливость в одной стране, да и во всем мире. Скромных человеческих сил не хватает на решение этих вопросов, остается обратиться к слову гения – А. С. Пушкина.

Уже по стихотворению «К Чаадаеву» (1818) можно судить, насколько важна была тема свободы для Пушкина. Чувство личное и чувство гражданское сливаются воедино, стирается грань между любовным свиданием и жаждой послужить отчизне:

Мы ждем с томленьем упованьяМинуты вольности святой,Как ждет любовник молодойМинуты верного свиданья.

Счастье поэта оказывается неотделимо от благоденствия России («…взойдет она, / Звезда пленительного счастья…»), стремление к нему – прямой долг, стоящий выше требований времени, долг чести («Пока сердца для чести живы…»).

В стихотворении «Вольность» (1817) Пушкин прямо указывает на то, как он видит это благоденствие, и не только для России. Жанр этого стихотворения – ода, что подразумевает и возвышенный слог, и высокий предмет освещения, и наиболее общую постановку темы, в отличие от интимной окраски дружеского послания, которому и надлежит быть скорее эмоциональным, нежели рассудочным. «Неволя» в оде – это как произвол власти, так и покорность тех, кто склоняется перед нею, и с самого начала стихотворения они осуждаются вместе – одно порождает другое: «Хочу воспеть Свободу миру, / На тронах поразить порок»; «Питомцы ветреной судьбы, / Тираны мира! трепещите! / А вы, мужайтесь и внемлите, / Восстаньте, падшие рабы!»; «Рабства грозный гений / И Славы роковая страсть». Ни те, ни другие не могут обладать всей полнотой власти.

Единственная сила, которой поэт доверяет, – сила Закона, абсолютного, одинакового для всех и не делающего уступок: «Где крепко с Вольностью святой Законов мощных сочетанье»; «Стоите выше вы народа, / Но вечный выше вас Закон». Пушкин приводит две картины нарушения Закона: «сверху» и «снизу». Оба раза тирания в самом типичном ее виде свергается во имя изначально высоких идеалов и более законного правления, но власть, построенная на преступлении, обречена на крах. В первой картине, казни Людовика, этот финал представлен в образе Наполеона, который из романтического идеала превращается в почти демоническую силу. Изображению Наполеона посвящена целая строфа, и осуждение выходит уже за рамки гуманности («Твою погибель, смерть детей / С жестокой радостию вижу»). К этому финалу причастна вся Франция (Молчит Закон – народ молчит»), и поэтому кара ее заслужена, а неволя закономерна («…злодейская порфира / На галлах скованных лежит»). Во второй картине, убийстве Павла I, такого финала нет, но он – в ощущении выпущенных строф, в морали последней строфы. В самом убийстве появляется мотив зверства, восточной дикости («Как звери, вторглись янычары»), подчеркивается низость обеих сторон: «памятник тирана», «Калигулы последний час», «Молчит неверный часовой», «Врата отверсты в тьме ночной / Рукой предательства наемной», «О стыд! О ужас наших дней!», «Падут бесславные удары. / Погиб увенчанный злодей», «Вином и злобой упоенны / Идут убийцы потаенны, / На лицах дерзость, в сердце страх». Не с такими лицами ведут к счастью.

Стихотворение «Деревня» (1819) начинается как элегия – восхвалением «пустынного уголка», лиричными картинами, граничащими с пасторалью. Тем резче выступает поразительная картина крепостного бесправия людей, равно губительного для господ («Здесь Барство дикое, без чувства, без закона», «здесь тягостный ярем до гроба все влекут, / Надежд и склонностей в душе питать не смея») и для рабов, и Пушкин рассчитывает на вмешательство царя: