Сочинения (с толкованием Максима Исповедника)

Таково тогда бывшее сверхъестественное, одному Христу Всевиновному возможное, творящему «великое и чудесное, которому нет числа».

3. Если тебе удобно и возможно, скажи ему так: «Аполлофаний, обличи меня, тогда с тобою бывшего, смотревшего вместе с тобой, с тобой обсуждавшего все и вместе удивлявшегося». Не знаю, чем побуждаемый, Аполлофаний пустился тогда прорекать и, как будто объясняя мне происходящее, сказал: «О, добрый Дионисий, это знамение происходящего в делах божественных».

Столько да будет нами в послании к тебе сказано. Ты же способен недостаточное наполнить и в конце концов привести к Богу мужа весьма мудрого, который, быть может, снизойдет до того, чтобы кротко изучить премудрую истину нашего исповедания.

Послание 8. Димофилу служителю[1580] [О занятии своими делами и о доброте]

1. Исторические книги евреев говорят, добрый Димофил, что оный священный Моисей был удостоен богоявления за великую кротость (см. Чис. 12:3). И если иногда они и представляют его лишенным[1581] божественного лицезрения, то отвергают его от Бога не прежде, чем сообщают, что он потерял кротость. Они же говорят, что сильной яростью разгневался на него Господь как на самовольного и противящегося божественным советам человека (Исх. 4:14). А когда они показывают его руководствующимся богорассудными ценностями, то провозглашают его таковым по причине преимущественного[1582] богоподражания Благу.

Он ведь был очень кротким, и поэтому о нем говорится как о рабе (служителе) Божием (Исх. 14:31), более всех пророков удостоенном боговидения (Чис. 12:6–8). Даже когда на него й на Аарона напали некие дерзкие люди из — за первосвятительства и народоначалия, он оказался выше всякого славолюбия[1583] и властолюбия и предоставил богоизбранному (букв, «феокриту») предстательствовать за людей (см. Чис. 16:1–7). Поскольку же и восстали на него, и поносили его из — за первенства, и почти что бросились уже на него, он, кроткий, призвал Благого во спасение и вполне справедливо представил, что он не виновен во всем злом, что творят начальствуемые. Он ведь знал, что беседующему с благим Богом подобает, насколько это возможно, отображать в себе в первую очередь Его подобие и уметь совершать благолюбивые деяния.

Что же делает богоотца[1584] Давида боголюбезным? Именно то, что он был добрым, и даже к врагам был добр. «Обрел, — говорит преблагой, — мужа по сердцу моему» (ср. Пс. 88:21?). И в самом деле, благое законоположение[1585] даровано нам — заботиться даже о подъяремных врага (см. Исх. 23:4–5). И Иов как обладавший беззлобием был оправдан (см. Иов. 1:1–8; 42:10–12), и Иосиф не наказал братьев — заговорщиков (см. Быт. 50:19–21), и Авель просто и без сомнений пошел с братоубийцей (см. Быт. 4:8). И все, о ком проповедует богословие, — благообразны, не замышляют зла, и даже чужая злоба не отвращает их от добра, но совершенно напротив — они и злых боговидно ублажают, простирают и на них свою многую благость и их к подобному же кротко призывают.

Но восклонимся горе[1586], не кротость священных мужей возвещая, не благость человеколюбивых ангелов, милующих народы и молящихся о них Благому (см. Зах. 1:12), запрещающих губительным злодейским множествам творить зло (см. Зах. 3:2), огорчающихся от злых поступков людей, радующихся же спасению призываемых к благому (см. Лк. 15:10), и — все другое, что богословие передает о добродетельных ангелах, но, в безмолвии приемля благотворящие лучи поистине благого[1587]и сверхблагого Христа, с их помощью да возведены будем светом к Его божественным благодеяниям.