Союз и Довлатов (подробно и приблизительно)

Орел? Орел! Это можно и нужно обсудить за стаканом, славя «Деда». Никаких компромиссов, только чистое искусство с подогревом. Алкоголизм, неустроенность, постепенный, но необратимый переход из «богемы» в «маргиналы» делали будущее всех птенцов гнезда Дара безрадостным. Наверное, доля вины в этом принадлежала их заводному учителю. Из эссе Довлатова «Мы начинали в эпоху застоя»:

В Доме культуры «Трудовых резервов» вел ЛИТО Давид Яковлевич Дар, который никому из своих воспитанников не помогал пробиваться в печать и, наоборот, внушал им, что литература – занятие подпольное, глубоко личное, требующее от художника особого психического склада.

Дар не просто требовал от учеников молчания. Тяжело он переживал любой намек на литературную состоятельность своих подопечных. Один из самых тяжелых ударов для него – выход книг Андрея Битова. Помешать этому он не мог, «объяснить» – пытался. Я уже цитировал битовский внежанровый текст «Из-за угла». Есть там выразительный кусок, посвященный «неблагодарному учителю»:

Ну, Д.-то вообще весь понятен, что-нибудь в таком стиле, что Битов кончится, как только утихнет у него сексуальное расстройство, или что Битов зазнался и заелся и не сможет писать от ожирения, или что Битова задавит своим творчеством жена-писатель. Это все понятно у Д., который все причины с рвением первоклассника отыскивает в патологии и те три или четыре причинки, по которым считает, что пишет сам, рассматривает распространяющимися на все человечество. Поэтому ему, конечно же, непонятно, как может писать человек, если он не низкого роста, не урод и не еврей и женщины его любят, как может писать человек, столь внешне не похожий на низенького уродца-инородца, которого женщины не любят, то есть на него самого.

Поэтому ярость Дара в отношении «Невидимой книги» Довлатова понятна, как и призывы физически наказать клеветника. Во-первых, напечатана, во-вторых, показывает воспитанников Дара в крайне невыгодном свете. Сейчас, спустя почти полвека, можно сказать, что оценка Довлатовым ключевых фигур ленинградского самиздата оказалась верной. Никого из них время не сохранило.

Возвращаясь к роли «друзей и близких», отмечу, что здесь было не все так хорошо. Прохладное отношение друзей к прозе во многом исходило из оценки Довлатова литературным бомондом. В тех случаях, когда они слышали о таком авторе. Красноречивый эпизод из воспоминаний Елены Скульской. Довлатов работает в Пушкинских Горах. Собирается материал, который потом превратится в «Заповедник» – одну из лучших довлатовских повестей. В письме к таллинской знакомой приводятся отдельные микроэпизоды, включая телефонную жалобу туристки в Пушкинских Горах некой «Алке» на отсутствие мужского пола: «Многие женщины уезжают, так и не отдохнув». Скульская в это время сама отдыхает в Коктебеле – любимом месте творческой элиты: