Сон великого хана. Последние дни Перми Великой

   Летом 1394 года, по совету бояр, великий князь приказал копать ров от Кучкова поля, или нынешних Сретенских ворот, до Москвы-реки, для сильнейшего укрепления столицы. Ров этот имел две сажени в ширину и полторы сажени в глубину, ввиду чего работа в одно лето не могла быть кончена и в 1395 году копание рва продолжалось. В немногих местах, против наиболее оживленных улиц, через ров были перекинуты мостики, и ими заведовали особо выбранные сторожа, опускавшие мостики с восходом солнца и поднимавшие их на ночь. В этот день, в который великий князь Василий Дмитриевич согласился ехать в Сытово, один из мостиков, по неизвестной причине, был поднят, и великий князь подъехал именно к этому месту, не подозревая, что тут проезда нет.

   На лице его выразилось удивление.

   -- Что сие значит? -- спросил он своих спутников, указывая на поднятый мостик. -- Чего ради мостовина не опущена?

   Бояричи Сыта и Белемут засуетились.

   -- А полагать надо, сторож бражничает, -- отозвался Сыта, поспешно слезая с лошади, -- вот и позабыл дело свое. Подержи-ка, брат Иван Андреевич, коня мово, я мигом в ров спущусь да перейду на ту сторону. А там только за веревку дернуть, мостовина-то и опустится.

   -- Батогами следно вздуть этого сторожа, -- негодовал Белемут, принимая поводья от лошади Сыты. -- Эдакую пакость учинил -- мостовину неопущенную оставил. А теперича белый день, весь народ честной ходит из конца в конец. А особливо княже великий подъехал -- и стой ради смерда непутящего.

   -- Будет помнить меня холоп негодный, -- нахмурил брови Василий Дмитриевич, раздосадованный непредвидимой задержкой. -- Не забыть бы лишь о сем при случае...

   -- Напомним, княже великий, -- улыбнулся Сыта, готовясь спрыгнуть в ров, преградивший путь к желанному Сытову. -- Не уйдет он от детей твоих боярских. А теперича прыгну я...

   Но прыгать Сыте не пришлось. Из-за небольшой покосившейся избенки, стоявшей около самого рва, на противоположной от путников стороне, выбежал маленький худенький человечек, с бледным истомленным лицом, опушенным седою бородою, с кроткими, печально смотревшими глазами, одетый в оборванную сермягу и босой, и крикнул надтреснутым голосом:

   -- Не утруждай себя, боярчонок! Открою я дорогу князю великому, мостовину опущу. Только послушай споначалу слово мое, княже великий...

   -- Опускай скорей мостовину-то, -- перебил князь, недобрым оком взирая на худенького человечка. -- Некогда мне велеречие твое слушать. Ты что за человек такой? Аль сторож здешний нерачительный?..

   -- Не сторож я, княже великий, а человек убогий, живу милостями людей православных, -- отвечал незнакомец, проворно опуская мостик. -- А зовут меня Федором-торжичанином, ибо я из Торжка-города, что милостию твоею недавно пожалован...

   -- Какою милостью?

   -- А такою милостью, княже, какой и век никому не снилось. Было это не так давно, года два назад тому, когда ты с Новгородом Великим в рассорке был...

   -- А какая милость моя была? Говори, ежели добрые словеса молвить ты желаешь? А ежели такое что, то не прогневайся: попробуешь ты батогов на судейском дворище!..

   Голос князя прозвучал угрозой. Василий Дмитриевич понял, на какую "милость" намекает Федор-торжичанин, неизвестный ему до настоящей минуты, и, перебравшись по опущенному мостику на другую сторону рва, подъехал вплотную к смельчаку, смотревшему на него без всякой робости и подобострастия.

   Боярич Белемут шепнул на ухо великому князю:

   -- Это человек блаженный, княже, юродство на себя напустил. Постоянно здесь обретается. Не стоит разговор с ним вести...

   -- Наплюнь, княже, -- поддержал товарища и Сыта, наклоняясь к другому уху князя. -- Ничего доброго от него не дождешься. Да и достойно ли твоему сану с таким полоумным смердом разговор вести?..

   -- А воистину ведь так, други, -- согласился великий князь и хотел было тронуть лошадь, но тут Федор-торжичанин встрепенулся, глаза его загорелись неожиданным блеском, и он схватил под уздцы княжеского коня.

   -- Нет, погоди, князь Василий! Не сдвинешься с места до тех пор, пока меня не выслушаешь. А скажу я споначалу про то, какую милость оказал ты жителям Торжка-города. А потом и про другое что...

   Василий Дмитриевич покраснел от гнева. Как? Его смеет задерживать какой-то "полоумный" смерд, обращавшийся с ним как с равным? Ему не отдает должного почтения простой смертный, зависимый от него и в жизни, и в смерти?.. Рука его судорожно рванула повод, унизанный блестящими кольцами, а ноги ударили краями стремян в крутые бока доброго коня, выражавшего недавно такое нетерпение; но, к удивлению его, горячее животное не ринулось вперед от этого, не сбило с ног дерзкого торжичанина, спокойно державшего его под уздцы, а, напротив, попятилось даже назад немного и снова сделалось неподвижно, как статуя, пугливо поводя глазами.

   -- Прочь с дороги! -- глухо произнес великий князь, угрожающе хватаясь за саблю. -- Не хочу я слушать тебя!.. А завтра найдут тебя слуги мои, и уведаешь ты, что значит грубить мне...