Сон великого хана. Последние дни Перми Великой

   В стороне послышались стоны. Рогач посмотрел туда и увидел до десятка молодых, совершенно обнаженных женщин, избиваемых двумя воинами. Воины размахивали ножами и погружали их в груди несчастных, падавших со стоном на землю... Зрелище было омерзительное. Даже Рогач был потрясен.

   -- Что это? -- невольно сорвалось у него с языка, когда воевода мельком поглядел на извергов и равнодушно пошагал дальше.

   -- Поганые русские девушки, -- был ответ. -- В Ельце-городе взяты были... Наши эмиры да князья забавлялись...

   -- Чего ж ради убивают их?

   -- Завтра в поход идем, так они мешать станут. Ну, и отдали воинам...

   "Ах басурмане! -- мысленно выругался Рогач, не потерявший еще способности сочувствовать чужому горю. -- Отольется вам кровь христианская! Вот погодите ужо..."

   Но тут он поморщился и подавил тяжелый вздох, готовый вырваться у него из груди. Сожалеть о неведомых девушках было неуместно тогда, когда он думал предать в руки варваров всю Русскую землю. Понятно, хан Тимур мог и без его "доброхотства" разгромить Русь, но измена оставалась изменою, и Рогач хорошо понимал, какой страшный грех берет он на душу, решаясь распалить воображение завоевателя рассказами о существующих и несуществующих богатствах земли Русской.

   Рогач и его провожатые подошли к тройному ряду почетных телохранителей, окружающих великолепный шатер сагеб-керема. Воевода отыскал князя Бартома и долго говорил с ним по поводу того, представлять ли неизвестного русского перед светлые очи ханские? Наконец Бартом произнес:

   -- Горе нам, если могучий владыка прогневается на нас за беспокойство. Но и не доложить о сем нельзя. Ведь сам же он повелеть изволил, ежели кто с важным делом придет, пропускать к нему неукоснительно. А убрать этого русского (Бартом многозначительно провел рукой по шее) опасно. Его уж многие видели... Как ты думаешь, брат Гасан?

   -- Придется к пресветлому хану идти, -- пробормотал воевода. -- Аль, может, почивает он?

   -- Ликует сей вечер хан великий, -- прошептал Бартом. -- Со своими любимыми женами тешится. Видишь, лампады сквозь шелк просвечивают? Это на женской половине... Туда и придется идти.

   -- Так иди ты, князь, -- взмолился Гасан, чуть в ноги не кланяясь начальнику телохранителей. -- Ты чаще у пресветлого хана на глазах торчишь, тебе и бояться нечего...

   Бартом покачал головой.

   -- Не щадит никого великий хан, на кого прогневается, но гневаться на нас нельзя. Мы по его же приказу учиняем... Быть может, не ложно говорит русский, что важную весть привез. А если солгал он, горе ему!.. Иду к великому хану.

   Он круто повернулся на месте, раздвинул ряды телохранителей и скрылся в ханском шатре, рисовавшемся на потемневшем небе своими стройными очертаниями.

   Рогач стоял в каком-то оцепенении и думал:

   "Скоро ли? Скоро ли?.. Хоть бы один конец!.. И чего они так боятся своего Тимура?.."

   Бартом не заставил себя долго ждать. Ему удалось доложить повелителю о русском пришельце довольно скоро, и, выйдя из шатра, он приказал что-то ближайшим телохранителям.

   Несколько рослых красавцев, сверкая золочеными доспехами, подбежали к Рогачу, сорвали с него меч и кольчугу, выхватили из-за пояса кистень, из-за голенища нож-засапожник, раздели его донага и, обыскав всего кругом, приказали ему снова одеться, после чего обезоруженный новгородец введен был во временное жилище Тамерлана.

   В первом от входа отделении шатра, освещенном пятью лампадами, толпились множество придворных служителей, ходивших с такою осторожностью, что полет мухи был явственно слышен. Князь Бартом молча прошел вперед, к роскошно вышитому ковру, висевшему на золоченых столбах, и махнул рукой стоявшим у ковра евнухам, облеченным в какие-то фантастические одеяния, с белыми тюрбанами на головах.

   Евнухи ловко приподняли край ковра, и князь Бартом с Рогачом очутились в богато убранном помещении, озаренном ярким светом лампад, висевших по всем направлениям. По сторонам шли ряды пышных шелковых подушек, наложенных одна на другую, а на подушках возлежало до десятка молодых женщин поразительной красоты. Многие имели на себе такую прозрачную одежду, что сквозь нее просвечивало тело. Хан Тимур, в просторном шелковом халате, с зеленым тюрбаном на голове, небрежно сидел на дорогих пуховых коврах рядом с самою любимою своей женой и, казалось, пронизал острым взглядом Бартома и смельчака русского, упавших на колени при входе.

   "Вот он, владыка мира, гроза небесная! -- пронеслось в голове у Рогача, лежавшего ниц на ковре. -- Что-то изречет он мне?"

   -- Этот человек хотел меня видеть? -- довольно благосклонно спросил Тимур, находившийся в особенно благодушном настроении.

   -- Этот, пресветлый хан, -- раболепно отвечал Бартом, следя за выражением лица повелителя. -- Какую-то весть он привез... важную весть, говорит...

   -- Толмача призвать сюда.

   -- Разумеет он речь нашу, владыка высочайший. Изволь выслушать его.

   -- Говори, человек русский, -- обратился Тамерлан к Рогачу, слегка приподнимаясь на подушках. -- Что привело тебя ко мне?.. Как ты осмелился нарушить покой мой?..