Соотношения сил. История, риторика, доказательство

Каждый вечер, кончив работу, он возвращался к себе в мансарду и в книгах искал подтверждения своим мечтам. Он делал заметки к «Общественному договору». Он пичкал себя «Независимым обозрением». Он узнал Мабли, Морелли, Фурье, Сен-Симона, Конта, Кабэ, Луи Блана, весь грузный воз писателей-социалистов, тех, которые все человечество хотят поселить в казармах, тех, которые желали бы развлекать его в домах терпимости или заставить корпеть за конторкой; и из смеси всего этого он создал себе идеал добродетельной демократии, нечто похожее и на ферму, и на прядильню, своего рода американскую Лакедемонию, где личность существовала бы лишь для того, чтобы служить обществу, более всемогущему, более самодержавному, непогрешимому и божественному, чем какие-нибудь далай-ламы и Навуходоносоры. Он не сомневался в скором осуществлении этой идеи и яростно ратовал против всего, что считал враждебным ей, рассуждая, как математик, и слепо веря в нее, как инквизитор. Дворянские титулы, мундиры, ордена, в особенности ливреи и даже слишком громкие репутации вызывали в нем возмущение, а книги, которые он изучал, и его невзгоды с каждым днем усиливали его ненависть ко всему выдающемуся и ко всякому проявлению превосходства[291].

Вероятно, Флобер оказался первым писателем, кто сумел полностью воспользоваться возможностями несобственно-прямой речи[292]. Она понадобилась ему, чтобы, не прибегая к кавычкам, дистанцироваться от слов и мыслей героев в тот момент, когда он выводил их на сцену. Впрочем, в только что процитированном фрагменте не заметно никакой дистанции. «Тех, которые все человечество хотят поселить в казармах, тех, которые желали бы развлекать его в домах терпимости или заставить корпеть за конторкой»: это голос не Сенекаля, а самого Флобера, дрожащий от страха и отвращения[293].

Через несколько дней после переворота Луи Наполеона Флобер писал своей подруге Генриетте Колье: «Мы тут, во Франции, вступаем в довольно печальную эпоху. И я становлюсь таким же, как эпоха»[294]. Появление беспрецедентного феномена – империи, черпавшей легитимность из всеобщего избирательного права, – убедило Флобера, равно как и других умных консерваторов, например Токвиля или Буркхардта, в том, что современные общества движутся в сторону разнообразных форм авторитарной демократии. Кажущаяся противоречивость подобной тенденции на символическом уровне выражается в истории Сенекаля. Когда Сенекаль оказывается в тюрьме как заговорщик накануне событий 1848 года, его наивный товарищ Дюссардье оплакивает его как жертву властей. 2 декабря 1851 года Сенекаль, революционер, ставший полицейским, убивает Дюссардье – мрачное предвестие двадцатого столетия. Борис Суварин упомянул отрывок с изложением воззрений Сенекаля в своей книге о Сталине. Рецензируя ее, Пьер Каан назвал Флобера «государственником»[295].

4

Впрочем, такой формальный прием, как пустое пространство, также напоминает нам о двадцатом веке. Жерар Женетт заметил, что стиль Флобера родственен кино, поскольку сопротивляется «интериоризации». Женетт сравнил с «крупными планами» два отрывка, соответственно, из «Воспитания чувств» и «Госпожи Бовари»[296]. Другой литературовед, Пьер-Маркс де Бьязи, усмотрел предвестие кино в стремлении Флобера дробить реальность на дискретные эпизоды[297]. В свете этих указаний в сцене убийства Дюссардье ученые пытались обнаружить следы монтажа avant la lettre. Обратимся к полному тексту сцены: