Сотвори себя

«О-о, умное ты слово сказал, «поговаривают»… Ведь сам учил меня, что человек один раз живет на свете. Человек — дитя свободы: что хочу, то и делаю…»

Лускань хотел резко оборвать Роберта, но тот не дал и слова вымолвить:

«Вот видишь, папаша, я тебя и поймал на крючок! Это же твоя философия. Ты мне с пеленок вдалбливал ее. Говорил: жить — значит наслаждаться всеми земными благами, чего бы это ни стоило. А, поднимаясь на кафедру, провозглашал совсем иное: каждый должен прожить жизнь так, чтобы не было стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не мучила совесть… Я верил тому, что ты произносил дома. Мне казалось, что все, за что ты ратуешь в аудитории — это для красного словца. Так, мол, надо на работе, а то, чему ты учил меня дома, — это было настоящее, истинное. И я шел туда, куда ты меня вел, мой бог».

«Не болтай лишнего… Тише! Услышит Зойка!» — предостерегающе махал он руками, успокаивая Роберта.

«Ты мне рот не затыкай… Я знаю, что говорю».

«Человек — дитя свободы… Да, это так. Живи, как подсказывает тебе душа, но голову не теряй. В наше время потерять голову — раз плюнуть… Всякое чрезмерное увлечение приводит к гибели… Я тебе ничего не запрещаю, но смотри, чтобы ты не влип… Я сам был молодым, да и сейчас люблю легко пожить, но я приспосабливаюсь к обстоятельствам.. И, как видишь, выбился в люди, слава богу. Я перед тобой не таюсь ни в чем: весь как на ладони. Кое-кто из родителей ведет один образ жизни, а детей наталкивает на иной. Я этого, Роби, не признаю. Семья, если ты хочешь знать, пусть даже самая крохотная, вот как, скажем, наша с тобой, есть своеобразное маленькое государство со своими законами, идейными устоями. Ты меня упрекаешь, что я, как тот хамелеон: на работе один, а дома другой. Я не исключение. В конце концов, и ты такой же, только не хочешь в этом сам себе признаться. На работе я должен в силу своих прямых обязанностей пропагандировать идеи современности, что я и делаю. Домой же прихожу, дабы сбросить ярмо стесненности, свободно вздохнуть. Здесь, дома, никто никому не навязывает своих взглядов. Птичья свобода! Словом, милый мой мальчик, ты многого не понимаешь еще, не постиг жизненных сложностей. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я уже не помню, где вычитал: человек рожден для счастья. Но достигает его каждый по-своему… Кто как может! Я тебе советую: будь сдержанным, хитрым, дальновидным. Ищи свой путь к счастью. А я помогу. Я ведь отец!» Любя тряхнул за плечи Роберта, который задумчиво прислушивался к его словам.

«Выходит, человек от рождения — двулик? Так, по-твоему?»

«Роби, хватит упрекать меня во всех грехах! Поживешь с мое — разберешься»…

Вениамин Вениаминович время от времени выскакивал в ванную, мочил полотенце под холодными струями воды, прикладывал его к вискам — раскалывалась голова от боли. И все думал, думал..

Диссертация! Ну, разжалуют, ну, выгонят с работы… А вот как быть с Робертом? Если Захар узнает и эту тайну, тогда ему, Лусканю, несдобровать.

Плашмя упал на диван. Не помогло и холодное полотенце. Перед взором всплыла покойная мать. Она так четко и ясно предстала перед глазами, что он всполошился. Сначала померещилось, что она его подзывает к себе. Но нет, мать шептала ему на ухо давнишние слова, вкладывая в них свой особый смысл: «А ну, кто из вас кого одолеет: ты, Веня, Захарку или Захарка тебя?»

Да, кто кого?

ВИХРЬ

Сегодня целый день томился дома. К отцу не подходил: что-то с ним приключилось. Заперся в своем кабинете. В последнее время он смахивает на отшельника: завел бороду, ни с кем не хочет встречаться, разговаривать, даже с ним, с родным сыном… И Зойки чуждается. Коньяк с черным кофе дует, и все. Как волк сидит в своем логове, на люди и носа не показывает. Диковина!

Размышления Роберта прервал настойчивый звонок. Подскочил к двери, а навстречу ему с брюхатой сумкой через плечо, насквозь прокуренный табачным дымом, почтальон.

— О, дядь Кипяток! Чем сегодня вы меня ошпарите — радостью или печалью?

— Непременно радостью. Непременно радостью! Вот, прошу, распишись за срочную телеграмму.

— Да ну-у-у?..

Впился глазами в бумажку:

«Роби я тебя люблю. Мучаюсь. Новомосковский лес. Седьмая просека. Жду сегодня девять вечера. Целую крепко-крепко. Твоя навечно Майя».

— Принес весточку от зазнобы? — Почтальон сдвинул на затылок кепочку, поправил на плече доверху набитую сумку, весело подмигнул и ушел, беззаботно насвистывая.

— А я, дуралей, и не отблагодарил человека! — Роберт посмотрел на часы. — О, еще пару часов имею в своем распоряжении. Успею!..

Отрегулированный мотор «Москвича» жужжал, как пчелка, шумно шелестели шины по асфальту. Быстро удалялись заводские трубы, здания: машина стремглав летела вперед. Вдоль дороги, казалось, подпрыгивали, плясали похожие на копны сена, приземистые кустарники. Зеленая пена рощ кружила, то приближаясь, то отдаляясь.