Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Астрахан не просто возвращается к одной из основополагающих мыслей «Соляриса» – вопросу о том, какого рода ответы можно искать в зеркале. Режиссер сочетает эту идею с ретроуто-пическим взглядом, брошенным, так сказать, «через плечо» на один из самых пессимистичных периодов советской истории —1970-е годы, именуемые также застоем. Воспринимавшийся в 1930-е годы как «светлое будущее», этот период представлялся далеко не идеальным даже из мрачных, экономически неблагополучных 1990-х. Этот взгляд на «прошлое-будущее» структурно весьма походил на протазановскую «Аэлиту», в которой, по занятному стечению обстоятельств, также обыгрывалась фантастическая идея коммунизма на Марсе. Кроме того, можно расслышать здесь и своеобразную перекличку с утопическим коммунистическим будущим «Туманности Андромеды»; примечательно, что этот отклик не был ни абсолютно пародийным, ни полностью ностальгическим. «Четвертая планета» как бы тематизировала утопический аспект «аффекта», одновременно принимая «растерянный» мир и осмысляя последствия его «растерянности», при которой пространственно-временные координаты не дают более никаких экзистенциальных гарантий, а других вариантов будущего, по всей видимости, и нет.

Утопия и другие

Рассмотренные в этой главе фильмы значимы в двух отношениях. Разбирая утопические произведения разных периодов параллельно с критическим анализом значения самой утопии в конкретном общественно-политическом контексте, мы можем выявить множество ее вариаций, представленных в корпусе советской и постсоветской кинофантастики, а также их интертекстуальные аспекты. Представленный в главе обзор включает наиболее часто упоминаемые советские фильмы, обращавшиеся к теме будущего (и более совершенного) общественного устройства в космическую эру. Сравнительный анализ утопических моментов в трех культовых советских фильмах позволяет рассмотреть построения советских киноутопий куда тщательнее, нежели позволяют общежанровые обзоры или предметные работы, зачастую посвященные лишь вопросам экранной адаптации литературных произведений. При этом единственный включенный в подборку данной главы постсоветский фильм «Четвертая планета» также подтверждает, что привычное понятие утопии, применяемое при описании освоения космоса как будущего человечества, динамично и многогранно. Последовательное сравнение «Аэлиты», «Туманности Андромеды», «Соляриса» и «Четвертой планеты» позволило нам выявить основополагающую роль ранних фильмов.

Соответственно, «Аэлита» был не только первым советским научно-фантастическим фильмом на космическую тему, и не только поучительной сказкой, предупреждавшей, что к советской истории не следует подходить напрямую; она также послужила прототипом для последующих кинолент, включающих эпизоды космических путешествий, встреч с инопланетянами и освоения далеких планет. За исключением «Туманности Андромеды», во всех рассмотренных фильмах повторялся лейтмотив встречи с разумной инопланетной сущностью в обличии красивой девушки. В «Аэлите» эта женская сущность наделена беспрецедентной свободой воли, самостоятельностью, вплоть до того, что располагает собственным приспособлением для вуайеризма – мощным телескопом, позволяющим шпионить за возлюбленным, земным инженером Лосем (пусть даже решения Аэлиты впоследствии дискредитируются как продиктованные эгоизмом и черствостью). Самым действенным оружием Аэлиты, как подчеркивает Протазанов, оказывается ее любовь к Лосю: вспыхнувшие чувства помогают королеве Марса добиться его расположения и завлечь на свою планету, а в некоторой степени и самой преобразиться, глубже осознав неравенство, лежащее в основе марсианского буржуазного общества. Пусть в конце фильма Аэлита и сбрасывается со счетов как пригрезившееся наваждение, ее образ вновь и вновь возрождается в позднейших фильмах, где переосмысливается самыми любопытными способами. Мотив инопланетной женской любви (или просто женской любви, как у Низы к Эргу Ноору в «Туманности Андромеды») каждый раз модифицируется так, чтобы работать на выбранный вариант утопии.