Советская повседневность: нормы и аномалии от военного коммунизма к большому стилю

Практика «уплотнения», сопровождаемая наделением неимущих индивидуальным жильем и предметами быта, не соответствовала теоретическим постулатам социализма о коллективном жилье. Утопия входила в противоречие с социальными реалиями. Новые жильцы испытывали дискомфорт жизни в непривычной обстановке барских квартир. Один из партийных активистов 1920-х годов вспоминал: «В домах на окраинах жили скученно, но в бывшие буржуазные квартиры в центре многие рабочие въезжать не хотели. В роскошных апартаментах они чувствовали себя неуютно, прежние хозяева косились, да и большие квартиры трудно было натопить, требовалось много дров»227. Первые шаги советской жилищной политики, проведенные в форме насильственного передела, не дали реального улучшения бытовых условий горожан. К концу Гражданской войны идея полной муниципализации жилья оказалась тормозом на пути возрождения городского хозяйства. В январе 1921 года власти в контексте военного коммунизма упразднили квартплату. Это раскрепостило новых жильцов, вселившихся в бывшие «барские квартиры» благодаря «жилищному переделу». Профессор Преображенский был недалек от правды, считая, что разруха стала плодом, мягко выражаясь, утраты норм культурного поведения в быту. Городской жилой фонд превращался в настоящую клоаку. Г.А. Князев писал в своем дневнике 27 февраля 1921 года: «Как люди плохо живут сейчас. У многих квартиры залиты нечистотами. Водопроводы и уборные не действуют. Для последних отводятся пустующие комнаты. За недостатком дров сжигается последняя мебель, срываются двери, разламываются потолки… Везде грязь, мерзость запустения»228. Хаос в жилищном хозяйстве был типичным явлением для большинства городов Советской России в конце Гражданской войны229. Неудивительно, что летом 1921 года В.И. Ленин, обращаясь к Малому Совнаркому, с возмущением писал: «Наши дома – загажены подло»230.

Одновременно в городском пространстве стал реальностью зародыш некоего типа жилища, находящегося в распоряжении сразу нескольких граждан, вынужденных проживать вместе. Они не были связаны ни общей трудовой деятельностью, как в общежитии, ни недугом, как в больнице, ни возрастом, как в детском доме, ни даже преступлением, как в тюрьме. Скученность, отсутствие воды, испорченная канализация становились причинами стрессов и повышенной агрессивности. Даже самые ярые сторонники социализма никогда не считали коммунальные квартиры ячейками социалистического быта. Но все же в новых видах жилья, возникших в результате уплотнения, уже в годы Гражданской войны зарождались особые нормы поведения жителя коммуналки, зачастую порожденные нормативными суждениями власти.

Нэп и новая жилищная политика

Товарно-денежные отношения, возрожденные после введения нэпа, повлекли за собой и возвращение привычных норм распределения жилья. Власть была вынуждена отказаться от идеи тотальной муниципализации и ввести «новую жилищную политику»231. В стране возникала реальная перспектива возвращения части зданий и квартир бывшим собственникам.

А к лету 1922 года были разрешены и сделки с недвижимостью, что означало признание частной собственности на жилые строения. В городах уменьшалось количество так называемых коммунальных домов. Часть муниципализированных помещений власти возвращали владельцам, сдавали в аренду желающим, появилась и возможность приобретать недвижимость в личную собственность. К середине 1920-х годов в Ленинграде, например, 5 % всех жилых помещений находились в частных руках, 20 % по-прежнему считались «коммунальными», а 75 % принадлежали ЖАКТам232. Их появление, существование и уничтожение в 1937 году представляется иллюстрацией смены советских правовых и организационных норм в сфере жилья на хронологическом отрезке от нэпа до большого стиля.