Советский квадрат: Сталин–Хрущев–Берия–Горбачев

О причинах инсульта ни слова. Как он случился – неведомо. Умиляет трогательное обращение «товарищи» по отношению к соратникам, готовым кому угодно, в том числе Микояну, подмахнуть смертный приговор.

А если бы «товарищи» предложили Микояну подежурить у постели больного? Стал бы он выхаживать того, кто готовил ему расстрел? Кормил бы он с ложечки тюремщика своих детей? Странный вопрос. Безусловно, кормил бы! С телячьей преданностью, с которой он заискивал перед ним и искал встречи.

Не сказано в мемуарах Микояна ни о существовании некоего заговора с целью убийства сатрапа, ни о возникшей в Политбюро оппозиции, ни о микроинсультах. Причина не в том, что Микоян прославился умением юлить, всем прислуживать и ни с кем не конфликтовать. Не было заговора, не было оппозиции в Политбюро. Не было! Каждый дрожал за свою шкуру и готов был «съесть» соседа, лишь бы сохранить должность и звания. Берия, вступившийся за Молотова, оказался среди них белой вороной. Об этом мы будем говорить позже, ссылаясь на Микояна и Хрущёва, которые как провокацию восприняли его попытки защитить Молотова.

Все молча выслушали обвинения против Молотова и Микояна, зная, что в любой момент они также будут «съедены» коллегами по Политбюро. Они отстранились друг от друга, оправдывая беспринципность защитным щитом – «партийная дисциплина». Таковой была атмосфера в Политбюро – как волки, все готовы были уничтожить друг друга.

Покушения на Сталина, аналогичного тому, что было произведено на Гитлера 20 июля 1944 года, в советской истории не было. Граф Клаус Шенк фон Штауффенберг оказался решительнее товарищей из Политбюро. Заговорщиков среди них не было и быть не могло. Дрессировка «товарищей-коммунистов» сродни выучке «Верного Руслана» – преданного пса из владимовской «истории караульной собаки». Его легче убить, чем заставить забыть караульную службу.

Заключительный акт, январь – февраль 1953

После октябрьского пленума перед Молотовым, Микояном и Берией замаячили подвалы Лубянки.

Наверняка, до Берии дошли слова, через четыре дня после завершения пленума сказанные Сталиным начальнику следственной части МГБ Коняхину: «Не люблю я Берию, он не умеет подбирать кадры, старается повсюду ставить своих людей»[92]. Наверняка, Берия знал об указаниях Игнатьеву и Рухадзе – «искать большого мингрела».

Разговорами Сталин не ограничился. Паранойя прогрессировала, и, одержимый бредовой идеей «сионистского заговора», он распространил его на своё ближайшее окружение, дав согласие на аресты: в декабре 1952 – начальника личной охраны генерал-лейтенанта Власика и личного секретаря Поскрёбышева (вспомнил, что его жена-еврейка была расстреляна в 1941), а в январе – коменданта Кремля генерала Косынкина.

Многие документы уничтожены наследниками Сталина[93] сразу же после его смерти, многие до сих пор засекречены. Можно лишь рассуждать: КТО и КАКИМ ОБРАЗОМ выкрал секретные материалы из сейфа Поскрёбышева и подставил Власика и Косынкина под гнев Сталина.

Стало привычным спихивать на Берию тайные злодеяния. Однако с таким же успехом можно заподозрить Хрущёва и Маленкова.

Ошибкой Власика явилась небрежность, проявленная им в 1948 году, когда после сталинской резолюции: «В архив», – он переправил письмо Тимашук начальнику Лечсанупра Кремля, генерал-майору медицинской службы Егорову, на которого жаловалась Тимашук. Тот решил от нее избавиться и перевёл в менее престижную поликлинику. Осенью 1952 года Егорова арестовали по «делу врачей». В его документах обнаружилось письмо Тимашук с резолюцией Власика. Об этом доложено было Сталину. Трудно сказать, сам ли он, одержимый идеей «сионистского заговора», заподозрил предательство и приказал арестовать Власика или воспользовался намёком Маленкова, куратора Рюмина, в ноябре снятого с должности. Маленков, рекомендовавший Рюмина на должность руководителя следствия, хотел отвести от себя удар и принёс в жертву Власика.

Охрану Сталина возглавил министр внутренних дел Игнатьев, который недолюбливал Берию и лично координировал направленное против него следствие.

Многие исследователи (в частности Авторханов, Волкогонов) не устояли против сложившегося стереотипа и упрекнули Берию в смене «сталинского караула». Но если было бы хоть малейшее доказательство его вины, обвинение прозвучало бы на июльском пленуме (1953) и размножилось в мемуарах Хрущёва, Микояна, Кагановича…

В приговоре суда, признавшем Берию виновным «в измене Родины, организации антисоветской заговорщической группы в целях захвата власти и восстановления господства буржуазии», нет ни слова о «заговоре» против Сталина или его окружения.