Советский квадрат: Сталин–Хрущев–Берия–Горбачев

«Уселись за длинный стол. Кресло Сталина во главе никто не занял. Напротив друг друга, рядом с председательским местом, разместились Берия и Маленков. Оба не могли скрыть своего возбуждения. Перебивая бесцеремонно своих соратников, они говорили больше других. Берия прямо сиял. Хрущёв говорил мало, был явно в шоке… Каганович тоже что-то говорил невпопад… Удивило одно (я это хорошо запомнил): Молотов сидел молча, отрешённый, с каменным выражением лица, и, кажется, на протяжении полуторачасового, довольно бестолкового совещания не произнёс ни слова…[140]» (Выделено мной – Р. Г.)

Похоже ли это на собрание заговорщиков? Прошло пять дней после инсульта. Все волнения позади. Настало время торжеств. Однако «главные бунтари» Каганович, Молотов и Хрущёв никак не могут выйти из шока. Заговорщики так себя не ведут, они более решительны. Шепилов описывает кроликов, оцепеневших от страха при появлении удава и не способных сдвинуться с места, даже когда тот уполз.

Единственное, что достоверно в волкогоновском описании – дата инсульта. 1 марта, после 18.30, через 14–15 часов после завершения ужина. Всё остальное насыщено ложью и нестыковками.

Лишь в 22.3 °Cталин был обнаружен лежащим на полу офицером охраны Лозгачевым, по Волкогонову, в 23.00 – Старостиным. 2 марта в 9 утра (после инфаркта прошло более четырнадцати часов) возле него оказались врачи.

Версия Глебова пересекается с версией о заговоре. По Глебову четвёрка доложила Сталину о своём несогласии. Сталин вспылил и выгнал их.

Версия Волкогонова – ближе к Хрущёвской, четвёрка подобострастно присутствовала на ужине, а Сталин «завёлся» сам, сухо попрощался и ушёл в свои комнаты (у Хрущёва: весело провели время и мирно расстались). На этот раз автор склонен верить Хрущёву. Как бы ни хотелось поверить в заговор, героев среди членов сталинского Политбюро не было. Ни в 1937 году, ни в 1953.

Осталось рассмотреть последнюю версию – естественная смерть. Хотя погодите… А заговор Берии…

Был ли заговор Берии?

В конце сороковых годов у Берии стали появляться сомнения в правильности курса Сталина. В частных беседах он высказывал их коллегам по Политбюро. Его слушали, но не поддерживали. Берия оставался среди них белой вороной. Микоян писал:

«После войны Берия несколько раз ещё при жизни Сталина в присутствии Маленкова и меня, а иногда и Хрущёва высказывал острые, резкие критические замечания в адрес Сталина. Я рассматривал это как попытку спровоцировать нас, выпытать наши настроения, чтобы потом использовать для доклада Сталину. Поэтому я такие разговоры с ним не поддерживал, не доверяя, зная, на что он был способен. Но всё-таки тогда я особых подвохов в отношении себя лично не видел. Тем более что в узком кругу с Маленковым и Хрущёвым он говорил, что „надо защищать Молотова, что Сталин с ним расправится, а он ещё нужен партии". Это меня удивляло, но, видимо, он тогда говорил искренне»[141].

Впоследствии нежелание оказать противодействие Сталину – в результате только по «ленинградскому делу» было репрессировано более двух тысяч человек – Хрущёв объяснит тем, что он считал поведение Берии провокационным.

«Берия же всё резче и резче проявлял в узком кругу лиц неуважение к Сталину. Более откровенные разговоры он вёл с Маленковым, но случалось, и в моем присутствии. Иной раз он выражался очень оскорбительно в адрес Сталина. Признаюсь, меня это настораживало. Такие выпады против Сталина со стороны Берии я рассматривал как провокацию, как желание втянуть меня в эти антисталинские разговоры с тем, чтобы потом выдать меня Сталину как антисоветского человека и «врага народа». Я уже видел раньше вероломство Берии и поэтому слушал, ушей не затыкал, но никогда не ввязывался в такие разговоры и никогда не поддерживал их. Несмотря на это, Берия продолжал в том же духе. Он был более чем уверен, что ему ничто не угрожает. Он, конечно, понимал, что я неспособен сыграть роль доносчика…И я думал, что тут провокация, желание втянуть меня в разговоры, чтобы потом выдать и уничтожить. Это провокационный метод поведения. А Берия был на это мастер, он был вообще способен на всё гнусное. Булганин тоже слышал такие разговоры, и думаю, что Булганин тоже правильно понимал их»[142].