Советский квадрат: Сталин–Хрущев–Берия–Горбачев

Прервёмся – читать Волкогонова невозможно. Представьте себе театр, только не театр абсурда, от которого заранее можно ожидать некие фокусы, а обычный драматический театр, в котором в роли Ленина появляется женщина, в пляжном костюме, и, пританцовывая, картавым голосом произносит монолог о необходимости Брестского мира. Часть зрителей начнёт хохотать, другая – возмущённо покинет зал (допускаю скандал), наиболее терпеливая, пытающаяся постичь авторский замысел, вежливо возразит: «Не верю!»

Аналогичная реакция возникает при описании «последней ночи». Не мог Берия, докладывая Сталину, пустословить и повторять публикацию журнала «Крокодил». Или воспроизводить то, что было известно ещё с августа 1948 года: о несогласии заведующей отделом функциональной диагностики Тимашук с диагнозом, поставленным Жданову. В длинном монологе, приписываемом Берии, нет ничего нового. Любой руководитель, которому «втирают» нафталинные новости, немедленно прервал бы докладчика: «Говорите по существу. Не повторяйте новости четырёхлетней давности».

Читатель лишён подобной возможности. Единственное, что он может, – закрыть книгу, когда почувствует, что его держат за дурачка. Допускаю, что сваленная в кучу информация интересна тем, кто впервые прикоснулся к данной тематике. Но не имеет права лгать директор Института военной истории, «забыв», что по приказу Сталина в ноябре 1952 года Рюмин был с позором уволен из органов госбезопасности и возвращён на скромную должность бухгалтера, которую он занимал до начала работы в органах. Не мог Берия, докладывая Сталину в феврале 1953 года, ссылаться на бухгалтера Рюмина. Не мог он сообщать Сталину уже известные ему результаты допросов. Сталин лично звонил Игнатьеву, интересуясь следствием по «делу врачей» (утверждает очевидец, Хрущёв), и Игнатьев лично рапортовал Сталину. В посредничестве Берии, куратора военно-промышленного комплекса, он не нуждался.

Впрочем, если считать творчество Волкогонова художественным произведением, свободным от необходимости следовать исторической правде и рассчитанным на неосведомлённого читателя, то читается увлекательно.

«В тот последний вечер Сталин два-три раза интересовался ходом следствия. Наконец спросил ещё раз чрезмерно услужливого в последнее время Берию:

– А как Виноградов?

– Этот профессор кроме своей неблагонадёжности имеет длинный язык. У себя в клинике стал делиться с одним врачом, что-де у товарища Сталина уже было несколько опасных гипертонических приступов.

– Ладно, – оборвал Сталин. – Что вы думаете делать дальше? Врачи сознались? Игнатьеву скажите: если не добьётся полного признания врачей, то мы его укоротим на величину головы.

– Сознаются. С помощью Тимашук, других патриотов завершаем расследование и будем просить Вас разрешить провести публичный процесс.

– Готовьте, – бросил Сталин и перешёл к другим делам»[171].

Приходится позавидовать историку Волкогонову, окружившему Сталина подслушивающими устройствами…

Доктор исторических наук Илизаров, работавший в комиссии Волкогонова «по передаче архивов КПСС и КГБ СССР в государственные архивы РФ», писал, что «генерал легко лавировал между различными мнениями», согласившись с сомнительной системой «избранных» и «доверенных» авторов, которые в вольной трактовке интерпретировали документы, закрытые для широкой публики.[172]

В такой атмосфере возможно появление любой «утки».

В газету «Аргументы и факты» от 6 декабря 2002 года залетела фантастическая версия Николая Добрюхи: «„Хозяин Кремля" умер раньше своей смерти. Самая последняя тайна Сталина», которую позднее он повторил в «Комсомольской правде»: «Вместо Сталина умирал двойник».

Его информатором, пишет он, был Геннадий Коломейцев, бывший сотрудник Главного управления охраны (ГУО). Коломейцев работал в отделе, обеспечивающем питание и обслуживание первых лиц государства. В этой системе он проработал около 38 лет, отвечал за питание всех советских руководителей – от Сталина до Горбачёва – и был начальником Особой кухни, обеспечивавшей приёмы, завтраки, обеды и ужины партийной элиты. Коломейцев, в свою очередь, ссылается на Ивана Орлова, коменданта дачи Сталина в Волынском.

Рыбин приводит совершенно противоположные показания Орлова, но для Добрюхи они необязательны. Читатель сверять не будет.

Добрюха пишет: «Рассказ почётного чекиста СССР, полковника КГБ Коломейцева записан на магнитофон, перенесён на бумагу и завизирован им лично». – Стало быть, претендует на правду.

Не станем тянуть канитель и водить читателя за нос. Добрюха пересказывает свой разговор с Коломейцевым:

«Когда вскрыли дверь, он лежал на полу около тахты, на которой спал. У него тахта была. Он лежал на полу уже мёртвый…

– То есть… вообще мёртвый?

– Мёртвый!

– А все говорят, что несколько дней умирал…

– Не-е-е. Нет-нет, он уже мёртвый был. Всё! Все эти разговоры и газетные сообщения – галиматья. Он уже мёртвый был… Все!»[173]

Как же автор объясняет, то, что, согласно официальной версии, Сталин умирал четыре дня? И вообще, зачем нужна была такая сложная мистификация?