Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Пока разворачивалась драма в Тихом океане, президент позвонил Госсекретарю Корделлу Халлу. На часах было начало третьего, и Халл видел за окном улицы Вашингтона, по которым сновали горожане, готовившиеся к Рождеству. Они не узнают о войне еще час или два. Рузвельт поручил Халлу сделать заявление. Госсекретарь вызвал к себе посла Номуру и специального представителя Сабуро Курусу. У Халла имелись свои представления о том, как вести себя с посетителями. Он был известен своей христианской честностью, как и своими ханжескими речами, но Номура и Курусу лгали ему неделями, и христианское терпение Халла иссякло. Когда посланники прибыли в его офис, он заставил их встать перед своим столом, как провинившихся школьников, притворившись, что читает японское сообщение, копию которого он видел ранее. По окончании Халл сказал своим гостям: «За пятьдесят лет публичной службы я еще никогда не видел документа, настолько пропитанного позорной ложью и огромными искажениями; до сегодняшнего дня я и представить себе не мог, что какое-либо правительство на планете способно на такое». Когда Номура попытался ответить, Халл кивком указал ему на дверь.

Новости о нападении на Перл-Харбор достигли Чекерса в разгар безрадостного воскресного ужина. Миссис Черчилль, чувствуя недомогание, удалилась в свою спальню, а старый заклятый враг премьер-министра – черный пес депрессии – прибыл чуть раньше и, похоже, собирался остаться на ужин. Новый интересный гость мог бы вывести Черчилля из депрессивного состояния, но в тот вечер премьер-министра окружали примелькавшиеся лица: генерал-майор Гастингс «Мопс» Исмей, его адъютант коммандер Томми Томпсон, американский посол Джон Уайнант и Аверелл Гарриман со своей дочерью Кэтлин.

Черчилль провел бо́льшую часть вечера в раздумьях, сидя в своем кресле. В начале десятого в столовой появился Сойер, дворецкий премьер-министра, с переносным радиоприемником. Ведущий Би-би-си рассказал последние новости об англо-германском танковом сражении в Ливииц[183]. По тону его голоса Гарриман догадался, что британцы проиграли битву. Затем ведущий более подробно остановился на других событиях дня, в том числе на новости, которая только что поступила по телеграфу.

«Японские самолеты совершили налет на Перл-Харбор, американскую военно-морскую базу на Гавайях, – сказал ведущий. – О нападении сообщил президент Рузвельт. Главный гавайский остров Оаху также атакован. Подробности выясняются».

Черчилль немедленно позвонил в Вашингтон.

– Это правда насчет Японии? – спросил он.

– Да, они напали на нас в Перл-Харборе, – ответил Рузвельт. – Теперь мы в одной лодке.

Прежде чем положить трубку, Рузвельт сказал, что планирует попросить Конгресс объявить войну на следующее утро. Черчилль ответил, что Британия поступит аналогично. Когда около 15:00 Нокс, Гопкинс, военный министр Генри Стимсон, начальник штаба армии США генерал Джордж Маршалл и другие члены специального военного совета при президенте собрались в Белом доме, их настроение было мрачным, но не пораженческим. Жертвы еще не были подсчитаны, что позволяло Белому дому возложить всю ответственность за них на японцев. Однако по мере того как проходили дни и число погибших военных росло, президент и его помощники начали опасаться, что Белый дом подвергнется резкой критике. И позиция президента была довольно уязвимой по нескольким причинам, отмечал историк Найджел Хэмилтон – автор книги о президентстве Рузвельта, где оно оценивается в целом положительно. «Вопреки тому, что говорили члены военного совета, [Рузвельт] упорно продолжал гнуть изначальную извилистую линию мирного урегулирования… за которой последовала запоздалая воинственная риторика – все это делалось, несмотря на зловещие признаки надвигающейся японской агрессии, – писал Хэмилтон. – [Рузвельт] отказался отдать приказ об упреждающем нападении на японцев, [которые] …явно готовились к новому вторжению в Юго-Восточную Азию. Он также отговорил британцев от нанесения превентивного удара по японским войскам, приближающимся к их базе в Сингапуре».