Спасти Цоя

Никого не встретив по пути, мы подошли к президентской ложе. Оглянулись. Все тихо. Хвоста, вроде, нет. И хоть не родился еще террорист Иван Помидоров, но я знал – его будущий знаменитый автор уже шумно отметил с друзьями свое шестнадцатилетние, правда, в другом мире, ну, а нам пора было действовать. Встав с Катковским на шухере с обоих концов коридора, мы предоставили Шульцу возможность спокойно отворить дверь ложи, проникнуть внутрь и, выбрав одно из девяти кресел, заложить при помощи скотча под днище между ножками адскую машину. Взрывчатка должна была сработать в девятнадцать часов тридцать минут – в конце первого акта. «Лоэнгрин» тоже начался, как вспомнил Катковский, ровно в семь вечера, и Гитлер на него не опоздал. И все-таки решили сделать поправку на непредвиденную случайность – вдруг спектакль начнется позже, поэтому и выставили 19:30. Перед установкой времени сверили часы – у Шульца они чуть спешили, а у Катковского – отставали, выставили по моим кварцевым.

С Шульцем договорились дождаться взрыва и сразу бежать вприпрыжку в «Шкаф». По мне так я был готов мчаться прочь без оглядки сразу, как только заложили бомбу, но Шульц был настроен категорично: «Пока не увижу своими глазами, как Мумия взлетит на воздух, отсюда ни ногой». Что ж, ничего не попишешь, придется ждать.

Мы отправились в подсобку Катковского, расположенную на чердаке под самой крышей, замызганное оконце которой смотрело на гостиницу «Рига», там, где располагался «Шкаф». Как бы нам в насмешку… На бульваре Аспазияс тренькали проходящие трамваи. Время тянулось неимоверно медленно, пожалуй, так медленно, как никогда. Я сидел как на иголках, меня бил нервяк. И, главное, делать было совершенно нечего. Сидеть на одном месте в душной и пыльной подсобке и гонять без конца чаи – я выдул уже три стакана – дело явно не по мне, так что пришлось двигаться к туалету, после чего пошел слоняться по театру, проходка, которую предусмотрительно всучил мне Катковский, давала такое право. Знаю, знаю, что мое бессмысленное шатание не вяжется с ответственным «делом», добровольно взваленным на наши плечи… Действия легкомысленные и безответственные… Но сделайте скидку на возраст и беспечный авантюризм шалопутного юнца!..

Катковский отправился трудиться на сцене, а Шульц остался в подсобке один, он на удивление держался сосредоточенно, немногословно, пребывая в глубоких раздумьях, но определенно не нервничал, в отличие от меня, и я ему даже позавидовал – какой он все-таки молодец, настоящий боец! – от того утреннего Шульца, бившегося на моих глазах в истерике, не осталось и следа.

Шли муторные часы ожидания… И пусть до спектакля оставалось еще много времени, закулисье стало постепенно оживать, мне то и дело попадались навстречу актеры, наверное, из числа статистов или хористов – иные уже в костюме и гриме – с выбеленными лицами и темными кругами вокруг глаз, ни дать ни взять покойники с «Летучего Голландца». Попадались мужчины, облаченные в строгие черные фраки, надо полагать – оркестранты, один из них с рыжими волосами, забранными в пышный хвост, перегородил мне дорогу – я поначалу дико удивился, а потом признал в нем старого знакомого – это был офраченный Конрад, он же с товарищами по группе играл в оркестре. В просторном фойе, где уже открылся киоск, продававший программки, музыкальную литературу и сувениры, я задержался, от нечего делать, рассматривая разную дребедень на прилавке, и вскоре глаз наткнулся на знакомое произведение Адольфа Гитлера – надо же, и тут, в очаге культуры, торгуют им! Сам не знаю, зачем я взял томик в руки, полистал его, посмотрел вклеенные черно-белые фото, большинство были неизвестны мне, поскольку хронологически относились к послевоенному периоду. Рука сама потянулась к карману за деньгами, и да! – я купил эти бесноватые мемуары, но, разумеется, не за тем, чтобы взять с собой в качестве сувенира в реальное время – еще чего не хватало! – просто подумалось, быть может, книга в руках послужит чем-то вроде пропуска.

Невероятно, но театр уже распахнул двери для зрителей. Наконец-то! Хотя до начала спектакля было еще далеко… Я вернулся в подсобку, но она оказалась запертой – Шульц пропал. Может, пошел искать меня?.. Я встревожился, пошел обратно – ни Катковского, ни Шульца по дороге не встретил… Катковский, должно быть, сидит на закулисной верхотуре сцены, готовый менять декорации, а вот – где Шульц? – вопрос… Опять повторялась старая история: в наших действиях отсутствовала слаженность и координация, сплошной сумбур и неразбериха, какая-то глупая бесконечная беготня. «Эх, сейчас бы мобильник или хоть захудалый пейджер! Размечтался… На дворе-то – семьдесят четвертый год!»