Спецслужбы СССР в тайной войне

Новая охрана приступила к своим обязанностям. На этом свои главные задачи я выполнил. Не оставалось повода дольше находиться в Кремле. Остаток дня я провел в своем кабинете на третьем этаже здания на Лубянке…

Как шел разговор на Президиуме, мне потом подробно передали его участники, и прежде всего — Александр Николаевич Шелепин.

Заседание Президиума началось как обычно. Его открыл и председательствовал на нем сам первый секретарь Н.С. Хрущев.

— Вы хотели обсудить проблемы в моем присутствии. О чем речь? — начал он.

По разработанному ранее сценарию первым поднялся Леонид Брежнев. Он сообщил Хрущеву, что тема заседания — выяснение отношений в руководстве партии.

Вступительное слово сделал Брежнев, затем говорили все остальные.

Члены и кандидаты в члены Президиума, секретари Центрального Комитета партии — а никого другого в зале не было — вскоре сбросили маски, и начался откровенный разговор. Выступали один за другим несколько часов подряд. Прямо в глаза Хрущеву говорили о его ошибках. Кириленко сказал, что Хрущев за три года ни разу не позвонил ему. Мазуров заявил, что на пленумах ЦК Хрущев противопоставлял рядовых товарищей руководящим партийным работникам, что в партии принижен уровень теоретической работы, в течение десяти лет в ЦК не был заслушан ни один обком партии. Суслов говорил о грубом попрании норм коллегиальности руководства. Гришин заявил, что целых четыре года Хрущев его не принимал. Полянский напомнил о возмутительных случаях показухи вроде известного «Рязанского дела» — трагически закончившейся аферы первого секретаря обкома партии Ларионова. Косыгин обвинил Хрущева в натравливании одних членов Президиума на других, в том, что он подменял решения Президиума многочисленными «записками», которые вызывали шараханье в стране от одной проблемы к другой. «До какой жизни мы дошли, — возмущался Брежнев, вклинившись в выступление Косыгина, — если прием Косыгиным посла любой страны должен заранее обговариваться с Хрущевым, а если он встречался без вашей санкции, получал выговор!»

Шелепин критиковал сельскохозяйственную политику Хрущева, говорил, что проводимое Хрущевым разделение партийных организаций на промышленные и сельские является грубейшим нарушением ленинских принципов. Он упрекал Хрущева в том, что в ЦК никогда не обсуждаются кадровые, военные и идеологические вопросы.

Шелепин упомянул и о действиях Хрущева в обход решений ЦК. Например, договорились о награждении Насера орденом «Дружбы народов», но Хрущев стал настаивать на присвоении тому звания Героя Советского Союза, и Президиум вынужден был с этим согласиться. Хрущев пообещал наградить и Амера в Алжире, о чем послал шифровку в Москву. А когда Москва заявила, что это нежелательно, он своей волей наградил его, а заодно и Бенбелу! Шелепин отметил также, что неправильным было и присвоение звания Героя Социалистического Труда сыну Хрущева — Сергею, упомянул о дорогостоящих семейных поездках главы партии за границу. Он указал также на ряд крупнейших внешнеполитических ошибок Хрущева, в результате которых наша страна трижды стояла на грани войны: Суэцкий, Берлинский и Карибский кризисы. Напомнил, что срыв работы Парижской конференции в верхах — это тоже вина Хрущева.

Почти все выступавшие отмечали, что в печати, по радио и телевидению усиленно насаждается культ личности Хрущева.

Микоян, хотя и поддержал критику в адрес Хрущева, высказался за его отставку лишь с одного из двух занимаемых им постов. Однако это предложение не было принято.

Интересно, что критические выступления были не только в адрес Хрущева. Началась полемика между присутствующими. Резко критиковали Полянского и Ефремова.

Сначала Хрущев пытался сразу отвечать на критику, и отвечать довольно резко, но под напором выступающих перестал перебивать их и даже как-то успокоился.

Дебаты длились до восьми часов вечера, но и этого времени оказалось недостаточно, чтобы поставить все точки над «І». Заседание было перенесено на утро следующего дня.

Вечером позвонил мне Брежнев и усталым голосом сообщил, что «на сегодня» заседание Президиума закончилось.

— Что делать? Неужели отпускать Никиту?

— Пусть отправляется, куда хочет, — ответил я спокойно. — Он ничего уже сделать не может: все под контролем.

Хрущев поехал домой.

Тем временем в Москву начали съезжаться члены Центрального Комитета. Накануне их обзвонили: мол, в эти дни им неплохо бы оказаться в Москве — решено провести пленум ЦК. Они получили общую информацию о заседании Президиума, однако о конкретных результатах никому из них по-прежнему ничего не было известно.

Этой ночью спать мне не пришлось. Среди членов ЦК началось брожение: с кем идти, за кем идти? Непрерывно звонил телефон. Всем, кто обращался с вопросами ко мне, я отвечал, что информации о деталях обсуждения не имею.

Утром следующего дня мне доложили, что Хрущев прибыл в Кремль и заседание Президиума продолжено. Хрущев казался более уравновешенным, тем не менее дискуссия длилась еще несколько часов.