Срочно! Женюсь на вашей маме

Смотрят на него, хлопая ресницами. Такими же пушистыми и длинными, как у отца. Интересно, он вообще не замечает?

— Ташковская Анастасия, вы предпочитаете встать в угол или на горох?

— Что? — переспрашиваю. А он смотрит так странно, как будто бы хочет меня съесть.

— Выбирай, говорю, наказание. Ты была плохой девочкой. А плохие девочки что? Правильно, получают за свои делишки по красивым попам.

— Макс! — смущаюсь. Это он мою попу сейчас красивой обозвал?!

— Ну ладно, на первый раз обойдемся предупреждением, — переходит на шепот. Не знаю, куда деваться. Почему-то в его глазах читается вовсе не сожаление о планшете, а какой-то коварный план на мой счет.

— Ма! — Миша привлекает внимание, отковыривая от стены решетку радиатора отопления. Встряхиваю головой, избавляясь от странного наваждения, и бегу к сыну. Нельзя отвлекаться на глупые мысли. Здесь столько всего можно сломать и испортить, что одним наказанием не отделаешься.

— Предлагаю твой кабинет запереть от нас на кодовый замок, — вывожу детей, виновато опустив глаза.

— Зачем? Это лучший и самый дорогой рисунок за всю историю современного искусства. Еще никто не создавал шедевры на бесценных вещах. И пусть планшет вряд ли можно использовать по назначению, его стоимость теперь выросла во много раз. Во всяком случае для меня.

Удивленно смотрю на Максима, не находя слов. Мы только что пустили псу под хвост его жутко дорогую штуковину, а он ведет себя так спокойно, говорит такие вещи… как будто бы правда ценит детскую мазню.

— Значит, мы с мальчиками наделаем тебе еще подарков.

— Ха, звучит многообещающе. Но пока предлагаю перекусить. Я, например, даже не завтракал, а уже время обеда.

Забытые чувства

Лобанов уезжает на работу, получив от меня добро на завтрашнюю фотосессию и строго-настрого запретив нам убегать. Да мы и не хотим никуда бежать. Здесь хорошо. Даже слишком.

День проходит спокойно. Нам удается ничего не сломать и не испортить. Если не считать разбитую вазу… но это не мы, это кошка. Да и ваза простая, непохожая на музейный экспонат.

— Да, да… я так и понял, — кивает Макс, вернувшись с работы и заметив осколки в мусорном ведре.

— Это же не античная ваза? Ты переживешь потерю? К тому же у тебя есть еще почти такая же…

— Ну конечно. Если не брать в расчет, что в ней был прах бабушки…

— Что?! — от неожиданности дергаюсь и задеваю полку со второй вазой, очень похожей на ту, что отправилась в мусорку часом ранее. Бросаюсь собирать разбитый фарфор, боясь даже предположить… — Макс, прости… я не хотела… тут был дедушка, да? Или кто? Я сейчас все соберу.

— Да никто. Это была шутка. Неужели думаешь, что я стану такие вещи дома хранить? Да моя бабка явилась бы с того света, узнай, что ее кремировали, да еще и поставили на полку. Я ее не помню, был слишком мал, но по рассказам дядюшки, бабуля была такой командиршей, что не забалуешь.

— А что тогда было внутри?

— Песок для тяжести.

Несколько секунд смотрю на него не моргая. А потом начинаю смеяться. Напряжение последних дней превращается в безудержный хохот. Хватаю пригоршню песка из разбитой вазы и швыряю в Макса, но тот не остается в долгу. В меня летит ответная порция «праха». Мы с Лобановым как два ребенка, играющих в песочнице, закидываем друг друга песком и смеемся. А потом, разведя знатный беспорядок, обессиленно падаем на пол. Только уложила детей, а мы так громко смеемся, что рискуем их разбудить. Да и вообще, ведем себя совершенно не по-взрослому!

— Что, выдохлась? Слабачка! — подначивает Лобанов, подползая ближе.

— А вот и нет! — резко хватаю горсть песка и засыпаю ему за шиворот. Макс хлопает ресницами, не веря, что я решилась на такое. А потом сделав жуткое лицо хватает меня за ногу и тянет на себя:

— Сама напросилась…

Взвизгиваю, но вовремя вспоминаю, что совсем рядом расположены детские. Макс блокирует мои ноги, хватает за запястья и заводит их за спину, припечатывая меня к полу и начиная ни то щекотать, ни то ощупывать. Приходится вырываться молча, давясь хохотом от щекотки, перемешивающимся забытым чувством томления где-то в животе. Пока я ловлю в себе эти странные ощущения, Максим идет дальше: в вырез рубашки медленно засыпается целая пригоршня песка, расползаясь по коже и залезая под белье.

— Ты… — вырываю руки, стараясь вытряхнуть из декольте колючие песчинки. Все начинает зудеть и чесаться.

— Ответочка прилетела, Насть. Помочь отряхнуть? — хищно улыбается Макс, нависая надо мной. Очень недвусмысленная поза. Рубашка расстегнута до половины, грудь, живот в песке, а я думаю совершенно не об этом.

— Лучше сам «отряхнись» с меня, — отвечаю как можно строже, хотя голос предательски дрожит. Макс почему-то не торопится слезать с меня. Наоборот, как-то тяжелеет. Его палец едва ощутимо смахивает с шеи пылинки, запуская мурашки по коже.

В голове возникают беспорядочные картинки, становится трудно дышать, а к щекам приливает краска. Надо срочно что-то делать, бежать от него, пока я не совершила новую ошибку.