Станция Переделкино: поверх заборов

Началось тайное расследование — и вскоре выяснилось, что в системе издательства “Физкультура и спорт” есть и Борис Левин, за которого так хлопотал главный врач поликлиники Литфонда, кандидат медицинских наук Евгений Борисович Нечаев. Но он — не директор издательства, а хоккейный обозреватель в спортивном журнале.

Ей-богу, Альберту Беляеву было бы гораздо приятнее узнать, что на пути его подопечного встал человек равного с ним, Беляевым, или большего могущества.

Но, когда он узнал, что властью своей назначает теперь не директоров, а хоккейных обозревателей (и не газеты “Правда”, а несуществующего для него журнальчика), ярости заместителя заведующего всей идеологией не было предела. С Нечаевым он, разумеется, не поссорился, но предупредил Женю, чтобы в ближайшие десять лет тот вообще к нему ни с какими просьбами не обращался.

Нечаеву это слышать было неприятно. Тем не менее он посчитал свой долг перед Борей выполненным — и продолжал дружить и с Беляевым, и с Левиным.

Я пропустил момент, когда Боря Левин ушел из журнала, и о причинах расставания с ведомством Шишигина не удосужился спросить. Возможно, новый главный редактор (тоже, как я слышал, неплохо относившийся к Левину) не нуждался в шоферских услугах, возможно, как человек пожестче, чем Толя, потребовал от Бори больше самостоятельности в литературном труде.

Боре всегда требовалась взаимная любовь с начальством.

Он устроил меня когда-то в сауну, которую посещали люди с общественным положением. Мне запомнились дамский мастер Орлов, один важный хоккейный (куда же Левин без хоккея) начальник — и еще какой-то (не знаю чего) начальник. Вот ему Боря и сказал: “Тебе-то что! Бросил жопу с четвертого этажа в машину — и все. А мне идти на службу, где начальнику может еще не понравиться мой нос” (сразу скажу, что Боря говорил про гипотетического начальника, а не про нового редактора журнала, который тоже был, по моим наблюдениям, евреем и нос Левина не мог ему не нравиться). Фраза о жопе, брошенной в служебный автомобиль с четвертого этажа, показалась мне достойной пера Аксенова. И я посоветовал Борису сказанное запомнить — и придерживаться такого же стиля в дальнейших сочинениях.

В девяностые годы, подвергаемые теперь огульной критике, Борис Левин не оказался, как можно было ожидать, вне игры (говоря нашим спортивным языком). Он и в одном новом издании себя попробовал, и в другом.

Я в те времена ничему не удивлялся — сам (к чужому удивлению) занимал руководящие посты в трех последовательно изданиях. Но и меня поразило, что Боря стал служить в самой популярной из тогдашних газет — вчерашней еще очень живой, но все равно комсомольско-молодежной, перекроенной вдруг по лекалам буржуазной прессы.

Боря был старше меня лет на восемь-девять — и ему на рубеже веков приближалось к семидесяти (если вплотную не придвинулось), а состав газеты состоял сплошь из мальчишек и девчонок (за исключением тетеньки по прозвищу Сельская Учительница, занимавшейся литературой). Ну, может быть, исключение было сделано еще для одного-двух-трех отличных журналистов или для талантливого человека, известного поэта Саши Аронова, очень интересно ведшего свою рубрику колумниста.

В самой редакции видел я Бориса Левина лишь однажды, но у меня сложилось впечатление, что он вел себя точно как и в те времена, когда гонял Машку. Мне он, по обыкновению, обрадовался — и бросился походя знакомить с каждым проходившим по коридору сотрудником редакции. Такая манера водилась за ним и раньше — и я замечал (на тех же стадионах), что когда он тебя кому-нибудь шумно (и рекламно-пошло) представляет, то реакция всегда бывает: перед другом Бори Левина (как он рекомендовал меня каждому) надувался и любой функционер, и физкультурник, если я не был знаком с ними прежде.

Сотрудники преуспевающих изданий бывают очень высокомерны. До демократии нам далеко — и слава богу: видите, что творится в Америке, где никто и президента не слушается; то ли дело у нас (это я сейчас подумал, а не тогда в коридоре редакции, где испытывал неловкость из-за поведения Левина).

Конечно, я из-за своей занятости (и высокомерия, сознаюсь) ничего из Бориных заметок в этой популярной газете не читал — не всегда и попадалась мне газета. Но, когда он провожал меня из редакции, на крыльце подошел какой-то, как раньше говорили, “чайник” — и пожал ему руку от читающей России за какие-то воспоминания о знаменитых ветеранах.

Может быть, Боря послушался меня — и стал писать на уровне той фразы о четвертом этаже и увозящей брошенную оттуда часть тела служебной машине?

Уже в начале нового века продолжавший водить машину, когда ему за семьдесят перевалило, Боря Левин попал в автокатастрофу — и погиб. Ехал он, как я слышал, в драгоценные для него Лужники — на праздник, ежегодно устраиваемый редакцией бывшей молодежной газеты.