Старая мельница

– Да когда оно придет, это время, Садык? – спросила мать. Она ласково смотрела на нашего председателя и улыбалась. Я первый раз услышал, как мать назвала его не «товарищ председатель», не «Садык-ака», а просто «Садык».

– скоро, скоро придет это время, муж твой вернется, – тихо проговорил председатель и помолчал, подумав о чем-то. – В газетах хорошие вести, под Сталинградом большая победа.

Садык-ака был у нас до полуночи, он много говорил, мать сидела и слушала его. Я дремал на жестокой кровати, прислушиваясь к своему телу. Боль в боку стала вялой, ноющей. Часто я просыпался; посреди комнаты, на полу, чадила плошка, и я различал лица матери и Садыка-ака. Мать, видимо, очень хотела спать, она прилегла на постель, опираясь на локоть. Председатель часто наклонялся к плошке, снимал с фитилька нагар, и по комнате шарахались уродливые тени. Я закрыл глаза и представил себе отца. Я уже начал забывать его лицо, и, может быть, поэтому он показался мне таким же, как Садык-ака, невысоким, широкоплечим человеком, с наголо обритой головой и густыми, сросшимися на переносице бровями. Другим я представить его не мог.

Мать проснулась, она подметала земляной пол. Едва я поднял голову, она бросила веник и подошла к моей кровати.

– В эту ночь ты хорошо спал. И жар немного отпустил.

– Мама, а Садык-ака еще зайдет к нам? – спросил я. мать как-то странно посмотрела на меня и пошла к печке заваривать чай. Не оборачиваясь, она сказала:

– Он  заходит к нам потому, что ты болен. Когда ты поднимешься, у него не будет причин бывать у нас…

А я в эти дни с нетерпением ждал председателя. Он и вправду стал бывать у нас реже, а когда я окончательно выздоровел, Садык-ака вообще перестал появляться. Он уже больше не кричал под нашими окнами: «Азнихан, на работу!» Мать теперь сама поднималась до рассвета, варила чай и, подхватив у порога кетмень, уходила в поле.

Без Садыка-ака вдруг стало скучно, в доме что-то изменилось. Мать говорила, что председатель спрашивал о моем здоровье. Услышав это, я на другой день не поднялся с кровати и на глазах матери начал морщиться и держаться за бок. Вечером того же дня в доме появился Садык-ака.

– Ты что же пугаешь нас? Наверное, только мать за дверь, а ты из постели вон? Будешь спешить – надолго сляжешь. Смотри, кости – это такое дело…

Я старался не смотреть в глаза председателю – вдруг он поймет, что на самом деле я здоров.

На этот раз Садык-ака засиделся у нас допоздна. Он опять говорил с матерью о хлебе, о войне, о Победе, которая уже не за горами. Потом разговор затих, я лежал, укрывшись с головой, и слышал только потрескивание плошки.

– Пора бы тебе жениться, – заговорила мать. – Савут-ака подыщет невесту. Хочешь, я помогу тебе? Надир… Он тоже желает тебе завести семью, в письмах вот спрашивает, не женился ли ты?..

Опять долго трещал огонь в плошке, потом я услышал глухой, неровный голос председателя:

–Не сейчас, вот кончится война… – Он помолчал и как-то неопределенно добавил: – Надир вернется…

– Хорошо, пусть кончится война, потом… – сказала мать.

Садык-ака поднялся, подошел ко мне, наклонился, и я ощутил на затылке его губы. Председатель поцеловал меня и вдруг прошептал:

– Хитер ты, брат, хитер. И ничего не понимаешь… А так болеть больше не надо.

Я кивнул и еще крепче зажмурил глаза. ОТ председателя остался крепкий запах табака, я поморщился и уснул.

3

Земля вокруг старой, бугристой джигиды была отгорожена чиевым плетнем. В нем было много дыр, и калитку на детскую площадку, делать не стали. Под деревом, в душной тени, стояла лавка и узкий, в две тарелки шириной, стол. Поодаль кособочилась наскоро слепленная печь, в которую был опущен большой котел. В нем бабушка Айнурям варила нам костный суп с кусочками теста из кукрузной муки. Во всем селе не нашлось бы места прекраснее нашей детской площадки. Правда, на околице мельница, но там не было котла… Здесь мы проводили весь день и только с темнотой расходились по домам.

Мать возвращалась домой совсем поздно. Я жда ее, сидя на крыльце. Рядом со мной лежал Актапан и грыз кости, которые я приносил ему с детской площадки. Однажды к нам во двор зашла тетушка Хушням. В селе ее считали сплетницей. Из ее дома никто не ушел за холм, но она тоже почему-то получала треугольные письма. Никто точно не знал, кто ей может писать с фронта, потому что тетушка Хушням всегда первой встречала почтальона и тут же прятала письмо. Сама она говорила, что пишет ей мой отец. Я не знал, правда ли это, хотя, думал я, почему отец не может прислать письмо тетушке Хушням, ведь она тоже работает в поле и шьет для солдат всякие вещи, значит, и писать ей можно.

Актапан не любил Хушням, поэтому она остановилась у калитки и, поглядев в наши темные окна, спросила меня:

– Слушай, малыш, говорят, к вам заглядывает хромой Садык?

– Услышав это имя, я обрадовался и рассказал Хушням про все, когда он бывал у нас, о чем говорил. Кое-что я, конечно, придумал от себя. Хушням улыбалась, кивала, а сама все время смотрела на Актапана.

– Он и ночевал у вас, да?