Статьи из журнала «Новый мир»

Чем медленней хожу, тем более бегу,Ушедших торопливо нагоняя,Хоть лезу на рожон и ждать от них могуЗа долгую задержку — нагоняя.Их опыт площадной и лестничный языкРазрух, очередей и коммуналокПередо мной опять воочию возникИ не обиден более, но жалок.За чем они стоят в раю или в аду?Чем хвастаются после, отоварясь?С ехидным торжеством, когда я подойду,Мне скажут: «Вы последняя, товарищ».«Товарищ», не товар, отнюдь не «госпожа» —Мне «госпожа» звучит не лучше «суки», —Меж мертвых и живых не жажду рубежа,Таящегося в пышном этом звуке.Не то чтобы хочу, о младости стеня, Совково называться по-простому,Но, видимо, ничем не выбить из меняСтаринной тяги к равенству Христову. Я просто к ним иду, их выкормыш-птенец,И после промедлений многолетнихСтепенно стану в хвост, гордясь, что наконец Сумела сделать первыми последних.

Выполнить эту старинную заповедь и была призвана Слепакова (так, во всяком случае, она понимала свой путь). И книга ее показывает, насколько она преуспела. Прежде всего Слепакова — в некотором смысле последний летописец Петроградской стороны, последний питерский поэт, столь высоко ценящий фабульность, детальность, пристальность — все то, что мы охотнее признаем достоинствами прозы, нежели поэзии. Она не любила, когда ее называли поэтом некрасовской школы, поскольку назвать ее так — значило бы именно к этой зоркости и пристальности (свойству скорее внешнему, вторичному) свести своеобразие ее поэзии. Но некрасовская выучка тут чувствуется: Слепакова дотошна, подробна, ее стихи так насыщены реалиями «быта моих времен» (как называется ее программный монолог семидесятых), что впечатление плотности, чисто физической упорядоченной тесноты — ножа не всунешь! — возникает, как и при взгляде на знаменитую невскую перспективу. «Так изящно сжат простором, так изысканно-стеснен», — писала молодая Слепакова о Петергофе в бунтарском по тем временам стихотворении, и все понимали, какая стесненность имеется в виду (речь шла о Фонвизине и Екатерине); но именно эта классическая стесненность, верность канону и придает ее поэзии необходимое напряжение, заставляет почти физически ощущать, как современный материал сопротивляется стиху — и все-таки покоряется мастеру. Дома в Петербурге стоят плотно, геометрически-тесно, и именно отсюда проистекает парадоксальное ощущение простора и воздушности, столь знакомое каждому, кто бывал когда-то поражен видом на Неву со стрелки Васильевского острова. Правда, Петербург Слепаковой — вызывающе непарадный, именно что характерный для Петербургской стороны, мокрый, полуразрушенный, нарочито сниженный, данный через быт, — но как этот быт узнаваем, как точно запечатлен:

Между рамами окна В синей мисочке котлеты Основательно подъеты — Замелькала синька дна.Керосин в железной фляге С жирной пробкой из бумаги Гулко-гулко бултыхнул: Стало мало, вот и гул. В коробке остатки спичек Загремели пустотой. Полинял практичный ситчик… Что творится? Жизнь, постой! Жизнь! Ведь не было износу! Жизнь! Ведь не было изводу!…Мама курит папиросу, Нескончаемую сроду, И на юбку пепел сеет, И чуть слышно отвечает: — А у нас вот не скудеет! А у нас вот не мельчает! —  Фляга в целости застыла, Керосина не убудет, —  Все здесь будет так, как было, Все здесь было так, как будет.Но от спички нашей вечной,От немеркнущего ситца — В край скудеющий, беспечный Невозможно отпроситься.