Столицы мира (Тридцать лет воспоминаний)

He изъ одного желанія открещиваться отъ репутаціи «галломана» говорилъ я такъ, (во многихъ главахъ о Парижѣ, о современной Франціи), о всѣхъ культурныхъ и расовыхъ недостаткахъ французской націи. Я хотѣлъ быть только объективнымъ, и если это не удалось мнѣ, то читатель, во всякомъ случаѣ, не упрекнетъ меня въ предвзятомъ отношеніи къ столицѣ міра на берегахъ Сены, гдѣ я провелъ нѣсколько лѣтъ моей молодости. Не я одинъ, между русскими, признателенъ Франціи за многое, что вошло въ нашъ умъ, что обогатило нашъ опытъ и расширило кругъ нашихъ сочувствій, стремленіи и упованій. Французы, (какъ я уже сказалъ въ одномъ мѣстѣ) вредятъ всего больше самимъ себѣ, но каковы бы ни были ихъ недостатки, и отдѣльные, и въ массѣ — судьбѣ угодно было сдѣлать ихъ страну, и главнымъ образомъ ихъ столицу, той исторической лабораторіей, гдѣ европейское человѣчество производило, производитъ и будетъ производить опыты того, что мы называемъ "эволюціей" и прогрессомъ.

И въ этомъ смыслѣ—спрошу я еще разъ — вліяло ли знакомство съ Франціей и французами на массу русскаго общества настолько, насколько можно было бы ждать этого, если взять въ соображеніе полуторавѣковое употребленіе французскаго языка, постоянное подчинены французской культурѣ, французскимъ вкусамъ, модамъ и новшествамъ всякаго рода?

И въ видѣ заключительнаго итога я опять-таки скажу, что вліяніе Франщи и французовъ въ общемъ и въ частностяхъ, на высшій слой нашего общества, было и остается до сихъ поръ болѣе отрицательнымъ, чѣмъ положительнымъ. И этому слою общества, (который не можетъ еще и теперь обойтись безъ болтовни на французскомъ языкѣ) надо, въ первую голову, позаботиться о томъ, чтобы «альянсъ» получилъ болѣе серьезное содержаніе. А для этого надо любить во Франціи и французахъ все самое цѣнное, ѣздить въ Парижъ не затѣмъ только, чтобы шататься по театрамъ, баламъ и магазинамъ, присматриваться не къ одному Парижу и не къ однимъ парижанамъ; стараться сколько-нибудь о томъ, чтобы французы изъ сношеній съ нами извлекали большее знакомство съ тѣмъ, что у насъ есть порядочнаго и цѣннаго. Но даже и въ интеллигенціи, и въ нашемъ среднемъ классѣ къ Франціи и французамъ относятся слишкомъ поверхностно; или это банальное увлеченіе чѣмъ-нибудь архимоднымъ исходящимъ изъ Парижа, или же пренебрежительное ворчанье, которое является не результатомъ близкаго знакомства, а только проявленіемъ все той же русской привычки: на все и на всѣхъ ворчать и фыркать. А теперь, послѣ манифестацій въ Кронштадтѣ, Тулонѣ и Парижѣ, средній русскій обыватель, до поры до времени, играетъ въ руку французскому шовинизму потому что это тѣшитъ его собственный не менѣе задорный и болѣе квасной патріотизмъ, и мнѣ кажется, что если взять періодъ за послѣдніе сорокъ лѣтъ, (въ которые я какъ разъ жилъ на Западѣ или ѣзжалъ туда часто), то окажется, пожалуй, что серьезнаго вліянія, (по крайней мѣрѣ, на людей моей генераціи), надо часто искать по ту, а не по сю сторону Ламанша. Что вы ни возьмете: точную науку, психологію, исторію культуры, вопросы гражданской свободы и политическаго устройства, разностороннее отраженіе въ изящной литературѣ нравовъ, упованій и стремленій — почти все это связано съ именами англійскихо великихъ ученыхъ, мыслителей и писателей, принадлежащихъ ко второй половинѣ нашего вѣка. И замѣтьте, что у насъ до сихъ поръ англійскій языкъ распространенъ гораздо меньше, чѣмъ французскій и нѣмецкій. Почти всѣ книги, которыя были для русской интеллигенціи тѣмъ, что нѣмцы называютъ epochemacnend, появились въ переводахъ на русскій языкь. To же происходило и въ 40-хъ годахъ, когда романисты Бульверъ, Тэккерей, Диккенсъ, а потомъ, къ началу 60-хъ годовъ, Джоржъ Эліотъ стали печататься въ русскихъ журналахъ. На нашихъ глазахъ, въ послѣднее десятилѣтіе ХІХ-го вѣка, мы видимъ, что и самая молодая русская публика, съ обновленнымъ интересомъ, читаетъ, въ видѣ популярныхъ изложеній, то сочиненіе Бокля, которое пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ внесло въ сознаніе нашей читающей публики столько новаго и освѣжающаго.

Но и тутъ, въ дѣлѣ знакомства съ Англіей, съ ея языкомъ и литературой, повторяется тотъ же фактъ, что и по вопросу о русско-французскомъ «союзѣ». Въ нашемъ высшемъ свѣтскомъ и даже средне-дворянскомъ обществѣ—молодыхъ дѣвушекъ учатъ англійскому языку, и можно прямо сказать, что въ послѣдніе годы онѣ стали лучше говорить по-англійски чѣмъ даже пр-французски, но это языкознаніе, это франтовство англійскими фразами, (какое дѣлается все болѣе и болѣе въ ходу въ фещенебельныхъ кружкахъ Петербурга и Москвы) — развѣ оно послужило и служитъ до сихъ поръ серьезному вліянію англійскихъ идей, нравовъ, обычаевъ и привычекъ на тотъ слой русскаго общества, который считаетъ себя «солью земли»? Конечно, нѣтъ. Оно прививаетъ только нѣкоторые болѣе здоровые пріемы въ воспитаніи дѣтей англійскими няньками.