Страна премудрых пескарей. Очерки истории эпохи

Увы, с нелёгкой американской руки наше массовое сознание также уверовало в выгодность подневольного труда. Марксизм, напоминающий о неуклонности перехода к более экономически эффективным общественным формациям, ещё задолго до перестройки стал казаться устаревшим (в основном – вследствие примитивизации преподавания), а посему рабовладение нам (как и американцам, отказавшимся от него лишь в 1860-х) представлялось ушедшим по возвышенным моральным соображениям, а не по сухому бухгалтерскому расчёту. Вот и расползлась по нашим мозгам странная байка: массовые аресты в СССР имели своей целью обеспечение великих строек социализма живой силой. А отсюда – логичный вывод: пусть уж лучше не будет никаких великих строек, лишь бы и массовых арестов более не случилось.

Но сколь угодно строгая логика рассуждений не может возместить ложность исходных посылок. Аресты и ссылки в СССР происходили по причинам, лишь очень косвенно связанным с великими стройками. Более того, сами руководители страны (не только хозяйственные, но и политические) и даже сотрудники правоохранительных органов прекрасно сознавали невыгодность подневольного труда и прибегали к нему только вследствие самого факта наличия значительного (в пиковые моменты – более процента всего населения, то есть примерно столько же, сколько в нынешних образцах либерализма вроде Соединённых Штатов Америки и подражающей им Российской Федерации) числа трудоспособных граждан, уже лишённых свободы. Ну и, разумеется, сами великие стройки затевались вовсе не ради утилизации труда заключённых.

А для чего же?

Социализм – строй, где все средства производства принадлежат государству как единому целому. Или по меньшей мере значительным группам граждан.

Например, в сельском хозяйстве основной организационной формой было коллективное хозяйство (колхоз), принадлежащее в равной мере всем, кто в нём трудился. Результаты его деятельности (за вычетом налогов и платежей за внешние услуги) делились между всеми членами хозяйства пропорционально их трудовому вкладу (так называемым трудодням). Советские хозяйства, принадлежащие государству и управляемые подобно прочим государственным предприятиям, стали действительно массовой формой только при Никите Сергеевиче Хрущёве. Он же преобразовал в государственные предприятия и многочисленные производственные артели (в одной из них – в Красногорске – в конце 1940-х работал бухгалтером дед по материнской линии одного из авторов).

Тем не менее даже артели опирались на поддержку государства в целом. Так, сельскохозяйственная техника при Джугашвили группировалась на государственных машинно-тракторных станциях (оплата их труда – одна из основных тогда статей внешних расходов сельскохозяйственных предприятий). Только Хрущёв расформировал МТС, велел колхозам и совхозам выкупить их технику и в дальнейшем приобретать и обслуживать её самостоятельно. Это, естественно, резко снизило эффективность использования сельхозтехники. Ведь при прочих равных условиях крупное предприятие вообще эффективнее мелкого: меньше соотношение всевозможных накладных расходов к общей выработке и проще согласование взаимосвязанных процессов.

Именно рост эффективности при укрупнении предприятий влечёт в рыночной экономике бесчисленные слияния, поглощения и прочие формы монополизации. Антимонопольные ограничения неукоснительно вводятся в разных странах – и столь же неукоснительно обходятся. Ибо ещё Ленин учил: политика – концентрированное выражение экономики. Если экономика нечто предписывает – политике приходится под неё подстраиваться.

Социализм – крайнее выражение той же экономической тенденции. При нём всё государство становится единым – хотя и очень диверсифицированным – производственным предприятием. Не зря тот же Ленин постоянно сравнивал социализм с государственным капитализмом, отмечал единство их экономической организации, даже опасался деградации политической надстройки из социалистической в капиталистическую (что и случилось в конце 1980-х).

Увы, недостатки – продолжения достоинств. Экономическая эффективность крупных предприятий, как правило, сопряжена с негибкостью, неготовностью подстраиваться под изменения внешних условий или творить нечто новое. Это – одна из причин сравнительно мирного сосуществования крупного бизнеса с малым, включая производственные артели эпохи Джугашвили.

Основная причина такой негибкости – чисто управленческая. Чем разнообразнее номенклатура производства – тем сложнее отслеживать и планировать. Да и сведения о возможностях производителей и желаниях потребителей становятся едва ли не вовсе недостижимы. До недавнего времени было технически невозможно в сколько-нибудь реалистичные сроки создавать хотя бы сбалансированный (не говоря уж об оптимальном) план производства хотя бы десятков тысяч видов продукции. А в развитом государстве этих видов десятки и сотни миллионов!