Странные сближения. Книга вторая (СИ)

Испытывая к случайному спутнику искреннюю жалость, но не в силах справиться с раздражением, Пушкин предложил ему присоединиться к лекции Карбоначчо об оружии.

— Боюсь, я совсем не умею по-итальянски, — откликнулся Волошин. — Правда, и молдаване говорят будто на итальянском диалекте. Интересное ружьё, — он пощёлкал по стволу карабина.

— Заряжено, — одёрнул его Липранди, и Волошин поспешно отошёл.

Гром сотряс стёкла почтовой станции; все вздрогнули.

— Какая гроза! А не написать ли вам об ней новое стихотворение, господин Пушкин? Я, правда, и старых ваших не читал.

— Александр, — Раевский оглянулся на Француза. — Подойди, — и, видя, что Волошин никак не желает отвязаться, добавил. — Нам нужно обсудить исключительно приватное дело. Господин Липранди, вас тоже попрошу к нам…

— А, — Волошин поднял руки. — Разумеется.

— Прфрпр, — Липранди, извинившись перед сеньором Джованни, присоединился к Пушкину и А.Р.

— Что бы вы без меня делали, — Раевский оглядел товарищей, на чьих лицах читались глубочайшее облегчение и благодарность. — Если гроза не кончится в ближайший час, дорогу, полагаю, размоет, и до границы мы доедем с ещё большим опозданием.

— Вряд ли это важно, — пожал плечами Пушкин. — Сегодня мы там будем или завтра… Пока расставят посты, пока мы сами разъедемся по нужным пунктам…

— В этом и дело. Зюден, если и допускает, что его план может быть разгадан, точно уверен: в такую бурю легче всего обойти пограничные патрули. Тем более никто не станет их выставлять, пока не кончится ливень.

— Прф, — кивнул Липранди.

— Да, — не то перевёл, не то согласился Пушкин. — Значит, выезжаем сейчас.

— И немедленно, — Раевский поднялся. — Облепиха! Лошадей нам.

— В такую грозу? — ужаснулся смотритель. — Полноте, ваше высокоблагородие, да неужели не подождёт?

— Быстрее.

— Иду, иду, — Облепиха зашаркал в сени и вдруг, остановившись, воскликнул. — Немец-то!

— Что? — Пушкин обернулся, но немца-итальянца не увидел, зато увидел, как, охнув, без чувств оседает на пол Облепиха. И только тогда Пушкину открылась причина обморока смотрителя.

Карбоначчо сидел у стены, вцепившись одной рукой в ружьё; вторая рука покоилась на груди итальянца, совсем немного не дотягиваясь до торчащего из шеи ножа.

Глава 8

В Петербурге — докладывать или нет? — никому не верь — Бурсук не хочет в тюрьму — поворот

Их жизнь неведомый предатель

Погубит в цвете дней! В.Кюхельбекер

Возьмём-ка паузу.

Поднимем голову от лупы, вынем из карты флажок, пусть бумага поднимется вулканом, отдавая древко, и прочь от этого места, что нам его чернильные штрихи — пусть по их зелёным и чёрным рекам, по ухабам бумажного волокна ползут волы и лошади, пусть движутся невидимые глазу корабли, пусть все люди на берегах повернут головы к северу, почешут разом в затылке и скажут мудрыми голосами «ох далеко-о», а нам-то, нам-то что, к чему нам их дальние пути, если для того, чтобы оказаться в городе Петербурге, нам довольно перевести взгляд.

После ареста Капитонова совещания в кабинете статс-секретаря проходили часто, но коротко: Каподистрия больше слушал, чем говорил, а сил Черницкого с Рыжовым не хватало для полноценного мозгового штурма.

В письме Француз был оживлён и многословен. Писал о приезде Раевского, о предстоящем совместном их с Липранди путешествии к границе, где будет устроена засада на Зюдена, заканчивал же несколько неожиданно:

  Так, поздним хладом пораженный,

  Как бури слышен зимний свист,

  Один — на ветке обнаженной

  Трепещет запоздалый лист!..

Услышав фамилию Липранди, Каподистрия поморщился и сказал:

— Фанфарон. За что Нессельроде его держит, не могу понять.

Стихами же заинтересовался и потребовал объяснения у Черницкого, за которым негласно закрепилась репутация мастера толкования.

Теперь статский советник сидел, склонившись над исчёрканными строками, и выписывал в столбик подходящие идеи. Получалось плохо.

В Коллегии поговаривали, что по возвращении с конгресса его превосходительство сильно сдал. Многие жалели статс-секретаря, но немало говорили и о том, что-де, если отвечаешь за Россию, ею и занимайся, а лезть ещё и в греческие дела — это оставь менее занятым людям.

— «Так, поздним хладом поражённый, сижу на ветке, обнажённый»? — удивлённо прочитал Рыжов, заглянув Черницкому через плечо.

— А! Умеете подкрасться, капитан, — Черницкий вздрогнул и переворошил бумаги. — Упражняюсь… Ищу скрытые смыслы. Как вам?

— Не очень.

Черницкий опустил лицо в ладони и застонал.

— Ну как мне ещё понять Француза? Ну как? Я пытаюсь думать, как Француз!

Рыжов по привычке дёрнул себя за светлый чубчик, свесившийся на глаза.

— О Французе, к слову, я и беспокоюсь.

— Все о нём беспокоятся, — вздохнул Черницкий.

— Вы тоже подозреваете? — оживился Рыжов.

— Что?