Странствия шамана. Места силы и исцеления. От Камчатки до Тибета

Души святых людей могут выйти на такой контакт с Богом в любом месте. Пресвятая Богородица, например, избрала Своим смертным Дожем простую кровать, и архангел Гавриил украсил ее райской ветвью, сияющей небесным светом. Блаженным успением называем мы Ее кончину. Она успела до срока выполнить Свое Божественное предназначение, и тело Ее уснуло блаженным вечным сном.

Блаженным успением, стоя на коленях перед образом Пречистой Богородицы, отошел в иной мир преподобный и богоносный Серафим Саровский. Таким же путем ушел в вечность великий святитель земли русской Филарет, митрополит Московский, и многие другие святые.

Но успение — это путь для избранных духовников. Простые праведники же, став людьми духовными, могут напрямую обращаться к Создателю с просьбой о досрочной смерти своего тела лишь в определенных, особых местах нашей матушки-планеты, — в тех местах, где живая Земля сама говорит с ними...

Присоединив голос своей души к мощному потоку вибраций, исходящих из сердца планеты, Homo spirichuels будет услышан Вседержителем и предстанет перед его Престолом на справедливый Суд. И мы скажем про такую смерть: «Преставился».

Один из таких «коридоров», ведущих к Божьему Престолу, нам удалось посетить.

Остров белой смерти

На самом севере Карелии бежит к Белому морю извилистая и порожистая река Охта. Бежит, нанизывая на свою серебряную ленту десятки больших и малых озер с темной и прозрачной водой. Огромные и горбатые коричневые окуни лениво заглатывают там зазевавшихся плотвичек, а серебристые хариусы отчаянно рвутся вверх, сквозь пену каменистых перекатов.

Река то стискивается узкими каменными каньонами и дико ревет в их стенах, грохоча по многометровым порогам, то затихает в болотных низинах, покрытых коряжистыми черными остовами выгоревших деревьев.

Блестящие черные норки промышляют по берегам гнездовьями водоплавающих птиц. Отмахиваясь лапами от гигантских комаров, жируют в ягодниках медведи. Глухари с тетеревами по-братски делят бескрайние лесные угодья. Красота неописуемая! Природа отдыхает от человека...

Нет в этих местах ни рыбаков, ни охотников — гиблая глушь кругом на сотни километров. Лишь редкие артели заключенных рубят и сплавляют лес. Никто не охраняет их. Ведь убежать отсюда можно лишь на тот свет, да и то не каждому. Последняя фраза — вовсе не аллегория. Но обо всем по порядку.

На Охте есть несколько порогов, попытка рафтинга по которым возможна лишь по «большой воде»: это продолжается две первые майские недели, да и то не в каждый сезон. Прошлая зима выдалась снежной, и нам захотелось рискнуть сплавиться.

На глухом полустанке из мурманского поезда высадились лишь мы, да был отцеплен вагон-ЗАК. Взвод автоматчиков с десятком исходящихся в лае черных псов встретил очередную партию осужденных и увел их к барже у озера. А к нам подошел мужичок неопределенного возраста, отличавшийся от уведенных под конвоем лишь отсутствием нашивки на ватнике. Он менял у проводников копченых сигов на водку и теперь стал просить нас добросить его на заимку, находящуюся двумя днями ниже по течению. Мы согласились: во-первых, в этих краях не принято отказывать в просьбах, а во-вторых, мужичок сказал, что, кроме него, никто не знает об особенностях охтинских порогов.

Это оказалось правдой. Вечером, у костра, мы разговорились и узнали, что Николай — бывший заключенный, который сначала двадцать лет отсидел-отработал в этих местах, а теперь уж пятнадцатый год промышляет тут один-одинешенек. Вот от него-то мы и узнали о священном острове, где можно было попытаться умереть, не взяв на себя при этом грех самоубийства.

Заключенные в их лагере передавали рассказ о загадочном озере из уст в уста. Говорили, что смерть там будто бы дает отпущение даже отпетым грешникам. Некоторые, не выдержав условий своей доли, в безысходности уходили туда, чтобы свести счеты с жизнью, но большинство из них возвращалось ни с чем. Говорили, мол, сдрейфили в последний момент.

А вдруг грехи в рай не пустят? И умрешь раньше срока, да еще и в ад попадешь! — и молились пуще прежнего. Ведь в заключении почти все начинают верить в Бога.

Бежал туда и Николай со своим другом. Друг погиб на последнем пороге, а вот Николай чего-то испугался и вернулся горевать свой срок.

— Давно это было, — задумчиво говорил он нам под треск костра. — Больше не был там — умирать еще не готов. Но с вами можно туда сходить: может, сердце что и подскажет...