Странствующие маски. Итальянская комедия дель арте в русской культуре

Белла, в одних лишь шлепанцах и дешевеньком ожерелье из радужного стекла – ривьерский сувенир, – сходит вниз по лестнице в другом конце комнаты, за роялем. Уже почти повернув в сторону кухни, показав затылок красавца-пажа и хрупкие лопатки, она начинает осознавать наше присутствие и возвращается [Набоков-Бабиков 2014: 204].

В этих строках Набоков играет с читателем в многослойные текстуальные игры, поскольку читавшие «Лолиту» помнят, что Гумберт Гумберт встретил свою первую любовь, Аннабеллу, именно на Ривьере. Интертекстуальная перекличка дает персонажам возможность разыграть импровизацию на тему «Лолиты»:

БЕЛЛА (обращаясь ко мне и без особого интереса поглядывая на мою изумленную гостью). Я безумно голодная.

ВАДИМ. Луиза, дорогая, это моя дочь, Белла. Она ходит во сне, как сомнамбула, честное слово, отсюда… эта, гм… вольность наряда.

ЛУИЗА. Здравствуй, Аннабелла. Вольность наряда тебе очень к лицу.

БЕЛЛА (поправляя ее). Иза.

ВАДИМ. Изабелла, это Луиза Адамсон, моя давняя знакомая. Она вернулась из Рима. Надеюсь, мы будем часто проводить вместе время [Набоков-Бабиков 2014: 204].

Вставки драматических сцен в прозаическое повествование способствуют созданию в романе игровой атмосферы, разрушая привычные границы литературных жанров.

Непримиримая вражда между Луизой и Изабеллой и их нежелание общаться друг с другом выливаются в еще одну драматическую пантомиму с использованием жестикуляции:

Она совершенно перестала разговаривать с мачехой; их общение в случае нужды свелось к жестам; так, например, Луиза мелодраматично указывала на беспощадные часы, а Белла отрицательно постукивала по хрусталику своих лояльных часиков на запястье. Ее теплые чувства ко мне совсем улетучились, и всякий раз, что я делал попытку мимоходом приласкать ее, она мягко уклонялась от меня [Набоков-Бабиков 2014: 210–211].

Как и в случае с пантомимой смерти Айрис, эта пантомима предвещает В. В. мучения и крах: любимая дочь оставляет его и позднее выходит замуж, а жена ему изменяет.

Закольцованная композиция романа сближает начало с финалом, акцентируя значение фантазийного художественного мира арлекинад. В одной из финальных сцен повествователя сражает инсульт, но, обнаружив на столике рядом с кроватью несколько предметов, метафорически обозначающих иную реальность – фантазии и творчества, В. В. исцеляется: