Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Братия судила, рядила, но не ждала только одного — что не вернётся их игумен в обитель вовсе. Сначала станет митрополитом, потом попадёт в опалу и ссылку в Отрочь-монастырь, а там и вовсе погибнет...

А тогда, провожая своего Филиппа, вздыхали: хорошо жить под разумной, хотя и строгой рукой!

Возки приближались к Москве, хотя догадаться об этом мог только тот, кто не единожды проделывал такой путь. Дороги не было вовсе, просто среди бора наезжена колея, которую зимой после каждого снегопада пробивают заново, а летом она и вовсе кое-где зарастает, потому след петляет, временами попросту теряясь. Но стали всё чаще попадаться большие и малые деревеньки, со временем сливаясь в единое целое, что уже было слободами самой Москвы.

Для русского это привычно, по всей земле так. Соловецкий игумен хотя и русского рода, а привык к своим, пусть малым, но хорошим дорогам. Ворчал, трясясь и подпрыгивая на ухабах. Возраст и сан не позволяли ехать верхом, не то разве стал бы вот так мучиться...

В Москве игумен сначала отправился на подворье Благовещенского собора, многих знал там, да и о Сильвестре рассказать надо... Кроме того, Филиппу хотелось хоть чуть разобраться в происходящем. Одно дело письма, в них многое не напишешь, другое — слова умного человека.

Сама Москва игумену совсем не понравилась. И дело не в грязи и неустройстве, которого он терпеть не мог, такого всегда хватало. Игумен крутил головой, с ужасом обозревая непогребённые человеческие останки. Испуганно перекрестился:

   — Свят, свят!

Даже лошадь, никогда не видевшая разом столько мертвецов, валявшихся вокруг, фыркала и шарахалась от каждого тела.

На дворе у собора Филипп сразу спросил:

   — В Москве мор?

   — Какой?! — вскинулся на него служка, вышедший встречать соловецкого игумена.

   — Ну... — чуть растерялся Филипп, — трупы под заборами лежат.

   — А, — почему-то понизил голос служка, — эти? Не, это просто запрещено их хоронить...

   — Кем запрещено?

Служка пробормотал в ответ что-то невразумительное и поспешил исчезнуть с глаз долой от дотошного игумена, не ровен час придётся сказать, что противное опричнине, окажешься у Малюты Скуратова на дознании...

Долго не мог заснуть в первую ночь в Москве Колычев. Многое услышал от протопопа Власия, тот устал перечислять загубленных опричниками. Хотелось одного — поскорее уехать обратно в свою обитель и забыть увиденное и услышанное, как ночной кошмар. Временами игумену казалось, что стоит ущипнуть себя за руку, и проснёшься, всё вернётся на круги своя... Украдкой даже щипал, не помогало, кошмар прекращаться не желал. Вокруг была всё та же Москва с её нынешним ужасом — опричниной.

Наконец к утру Филипп принялся размышлять о том, к чему он сам зван под государевы очи. Небось отправит в какой ближний монастырь? Или предложит превратить его собственный в тюрьму для неугодных? Решил отказаться, не его то дело. Пусть уж Григорий Лукьянович пытает и казнит, а архиепископ Пимен всё освящает. С него самого хватит дальних Соловков.

На утренней молитве в соборе Власий тревожно заглянул в лицо соловецкому игумену:

   — Да ты спал ли, святой отец? Замученный больно...

Филипп мрачно отмахнулся:

   — Благодарствую...

Он раздумывал, как теперь быть. Приехал, так надо под царские очи являться. Но только вчера у государя побывали земские. Их Собор закончился в день святого Зосимы 2 июля. Земские челобитчики поднесли государю грамоту с нижайшей просьбой убрать с их шеи опричников, которые чинят обиды, бьют, режут, давят и под конец убивают невинных людей. Царь не только не стал разбираться в этой жалобе, но и приказал взять под стражу самих просителей!

А архиепископ Пимен, который во главе русской церкви, пока нет митрополита, не заступился! Что же это за пастырь, если людей за одно только слово просьбы в узилище отправляют, а он молчит?! Почему же молчат остальные святители? Что с самой церковью?! Где голоса заступников людских перед государем?

Вопросы... вопросы... вопросы...

На них не мог ответить благовещенский священник, сам не знал. Святители каждый о своём пекутся, слова сказать боятся против царя. Неужто не найдётся, кому глаза Ива1гу Васильевичу на его опричников открыть? Неужто царь сам не ведает, что его подручные творят? Но если и ведает, то попустительствует. Дело святителей укорить его в том.

Власий сокрушённо качал головой: и рта открыть не успеешь. Филипп ужасался:

   — Да ведь не волен государь над святителями. Не его право карать монахов, они во власти Собора и подобных себе.

   — А подобные кто? Митрополита нет, всем Пимен заправляет, а он царёв пособник. Только что сам не записался рядом со Скуратовым у дыбы стоять! Да вон ещё чудовский Левкий... Тоже хорош больно.

О Левкии Филипп уже был не единожды наслышан. В сторону чудовского игумена впору плеваться, он давным-давно главный пособник в царских непотребствах и разгул ах. Филипп с трудом остановил сам себя — негоже осуждать всех и вся, это тоже не по-божески...