Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Обещание не выступать против опричнины связало Филиппа по рукам и ногам, но его право печалования также ограничило в вольности государя. Оставалось надеяться на задушевные беседы с царём Иваном. За следующий год митрополит Филипп то и дело пытался разговаривать с государем, внушая и внушая ему свои мысли. Но с каждым разом эти беседы становились всё нервнее, жёстче и всё чаще заканчивались тем, что государь в сильном раздражении принимался кричать.

Первые полгода Иван Васильевич словно одумался, он притих сам и заставил своих опричников прекратить казни. Народ не мог нарадоваться, готов был носить нового митрополита на руках:

   — Спаситель наш! Кромешники поутихли под его взглядом, от его слов и государь помягчел! Точно солнышко над Русью снова взошло...

Сам Филипп всё больше мрачнел. Никто не знал, о чём и как говорили они с Иваном Васильевичем, а для митрополита это и было самым страшным.

Во время первой же беседы он попытался убедить государя, что опричнина вредна стране, что негоже делить государство на части, что убийства людей ни к чему хорошему не приведут. Иван Васильевич морщился, морщился, потом раздражённо махнул рукой:

   — Говоришь, как бояре! Я такое каждый день вон от твоего братца слышу.

Филипп согласно кивнул:

   — Государь, это и значит, что верно говорю. Если многие о том же просят, надо бы прислушаться.

Иван явно хотел говорить о чём-то другом, он отмахивался от назиданий митрополита, но Филипп слушать заставил. Пришлось не только слушать, но и подчиниться, жестокие расправы прекратились. Но ненадолго.

По ветру полетели тонкие паутинки, неся на себе крохотных красных паучков. Паутинки липли к лицу, цеплялись за всё по пути. Паучкам приходилось снова и снова начинать свою работу...

Филипп с удовольствием поднял лицо к небу. Он очень любил тёплую московскую осень, такой не бывает на Соловках. Ветер с холодного моря не даёт паучкам вот так летать. Мысли вернулись к делам оставленной обители. Как они там? Собрали ли урожай, всё ли в порядке?..

Но не время раздумывать, государь позвал Филиппа к себе.

Иван Васильевич встретил митрополита в необычном возбуждении, как-то странно вгляделся в лицо Филиппа и вдруг потребовал:

   — Я тебя много слушал, теперь послушай и ты меня.

   — С готовностью, государь, — чуть склонил голову Филипп.

Царь подозрительно огляделся, нервно дёрнул головой и вдруг махнул рукой на стену:

   — Пойдём, без лишних ушей поговорим.

Недоумённо глядя на завешенную огромным ковром стену, Филипп вдруг подумал, что если это тайник, то обратно можно и не выйти. Но отступать было некуда, пришлось подчиниться. За ковром действительно оказалась маленькая дверь в небольшую тайную комнатку. Рослый, крепкий Иван согнулся в три погибели, чтобы пройти в дверь, Колычеву тоже пришлось низко склониться.

В комнату с собой взяли всего один подсвечник с двумя свечами, окон в ней не было, потому царил полумрак. Но не было и дыбы или ещё чего непотребного. По стенам стояли две узкие резные лавки, в углу глаз едва различал образа, под ними теплилась небольшая лампадка. Пол перед образами затёрт до лоска. «Видно, царскими коленями», — подумал митрополит и был прав. Именно колени и лоб Ивана Васильевича сделали эти углубления в камне, отшлифовали их.

Вздохнув, государь присел на одну из лавок, показал митрополиту на вторую:

   — Не стой, разговор долгий будет.

Колычев понял, что попал в тайную молельную комнату государя, которую тот старательно оберегал от чужих глаз. Немногие сподобились хоть глазком заглянуть сюда. Разве что Малюта Скуратов, которому Иван слепо доверял, да ещё пара самых близких его приспешников.

«Какая честь!» — усмехнулся про себя Филипп и почему-то подумал, бывал ли здесь Фёдор Басманов. Сам же подивился: к чему это знать?

Иван Васильевич был настроен на серьёзный разговор, он вдруг встал, проверил, плотно ли закрыта дверь, и снова уселся с тяжёлым вздохом. А в голову Филиппа всё лезли ненужные мысли, вроде той, что если снаружи дверь чем подпереть, то здесь найдёшь свой конец, и никто не узнает. Митрополит обругал сам себя: о том ли мыслит?! Негоже царю уподобляться, который и куста боится, в вечном страхе живёт, то и дело по сторонам оглядывается. Как раз об этом он хотел поговорить с государем, мол, негоже бояться своих людей, никто зла государю не желает. Если бы понял Иван Васильевич, глядишь, и распрямились бы его плечи, перестали шнырять по сторонам глаза, которые, как у вора на торге, так и бегают...

Но царь желал говорить сам.

   — Ты, владыка, об инквизиции слыхал?

«Господи, неужто и этого боится?!» — мысленно ахнул митрополит.

   — Да, но это далеко, в Испании. Нам не грозит, у нас такой ереси нет.

Думал, что успокоит, но просчитался.

   — А надо, чтобы была! — Глаза государя почти безумно сверкнули, он даже встал от волнения.

   — Зачем?! — ужаснулся Филипп.

   — Ты не понимаешь! Не понимаешь! — Было видно, что Ивана Васильевича до глубины души тревожит этот разговор. У митрополита мелькнула нехорошая мысль, что царь точно одержимый...