Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

А Иван продолжал каяться, перечисляя грехи, какие свершал то ли по малолетству неразумному, то ли по недоумию уже сознательному. Винился в гибели людей, в мучениях, какие от него претерпели, в непочтении... А ещё выговаривал боярам, которые вокруг были, за их прегрешения, за их засилье, за ущемление его воли. Обещал, что отныне по-другому жить будет Русь, что ни одна слезинка невинного не пропадёт, прекратятся в городах и весях суды неправые, произвол и бесчинства.

Опустили головы бояре, не решаясь поднять глаза на государя. Опустил их и люд московский, точно тоже был повинен в вине боярской или в том, что воли молодому царю не было. Тихо стало на площади, только пар вырывался изо ртов. Молчали, пока Иван не возгласил:

   — Отныне только моя воля будет — воля Господом поставленного над вами царя и самодержца!

Плакал царь слезами чистыми, не скрывал своих слёз. Рыдала толпа, единая в своём порыве:

   — Слава государю!

   — Правь нами справедливо!

Долго плакала Москва во главе со своим государем. Хорошие то были слёзы, очищали они души, как всегда очищает чистосердечное покаяние.

В стороне вместе со всеми рыдала царица. Слёзы текли по лицам Сильвестра и нового советчика царя Алексеи Адашева. Никто не стыдился этих слёз, никто не утирал их.

Как расходились с площади, никто и не помнил...

Сильвестр принёс Ивану очередную книгу. Он да митрополит то и дело пополняли запасы Ивана новыми манускриптами, но даже вдвоём не успевали за молодым государем. Макарий не раз смеялся:

   — Что ты их, живьём глотаешь, что ли?

Сначала митрополит подозревал, что Иван лишь листает тяжёлые страницы или читает выборочно, где глянется, потому так быстро успевает прочесть толстые фолианты. Но сколько ни проверял, всё выходило, что читал молодой царь со вниманием, размышлял над тем, что узнал, даже бывал не согласен, задавал вопросы... Словно изголодался за свою беспокойную жизнь по умному слону и теперь впитывал всё, как сухая земля долгожданную влагу. А память у Ивана оказалась очень хорошей...

Но Сильвестр пришёл не за тем, книгу-то подал, а речь завёл не о ней, напомнил об Артемии. Иван чуть поморщился:

   — Ты мне уж который раз говоришь об этом старце. Что в нём такого?

Сильвестр довольно кивнул:

   — Нестяжатель он.

Иван помотал головой:

   — Что в том? Противников Иосифа Волоцкого много, да вон они все — про нестяжательство твердят, а сами и схиму-то надели наживы ради! — Голос царя начал звенеть, его всегда задевало то, что монахи говорят одно, а делают другое. — В монастырях хмельное варят, мирянам про блуд твердят, а сами с монахинями открыто живут, по городам да весям милостыню собирают, не довольствуясь тем, что люди сами дают!

Царь начал опасный разговор, Сильвестр хотя и обличал священников во многих грехах, но совсем не хотел, чтобы тем сейчас занимался Иван. Он снова перевёл речь на Артемия.

   — Артемий столько лет жил в скиту в Порфирьевой пустыни, от мирских соблазнов удалившись...

Иван усмехнулся:

   — А чего ж вернулся?

   — Многие ученики появились. Я ему предложил в Корнильевский монастырь в Вологде игуменом.

   — И?..

   — Отказался.

   — Монастырь мал?

   — Да нет же! — досадовал на царскую непонятливость Сильвестр. — Он супротив монастырских богатств открыто выступает!

Священник ещё долго рассказывал о достоинствах старца. Постепенно недоверчивая усмешка Ивана сменилась откровенным интересом. Повелел вызвать Артемия в Москву.

Старец твердил о мерзостях, творимых в монастырях. Иван ужаснулся: как же это можно?! Монастырь на то и монастырь, чтобы от людской мерзости бежать. Артемий качал головой:

   — Нет, государь. Слишком многие уходят от мира только на словах. Сколько бояр да князей в монастырях иноками, а живут как прежде жили, разгульно, вольно... Женские монастыри от мужских не отделены, с монахами мальчики-послушники в одних кельях... К чему такое приведёт? О вере ли они думают?

   — Так чего же не гонят игумены своих нерадивых монахов прочь? Тех же бояр, какие иноки только по одежде?

Артемий вздыхал в ответ:

   — Да ведь монастыри на их пожертвования живут. Придёт такой боярин, за собой принесёт обители земли, деревни да людишек, игумен и рад.

Иван щурил глаза:

   — А ежели не станет монастырь брать тех пожертвований, так жить на что? Монахов на что содержать будет?

Артемий в ответ мотал головой:

   — В скитах чёрное духовенство жить должно, в скитах! Только там души от мирских соблазнов оградить можно! А иначе как с того же боярина потребовать, ежели он дар обители большой принёс? Обогатит монастырь, вот и чувствует себя хозяином!

Иван надолго задумался, потом всё же спросил:

   — Неужто нет таких обителей, чтобы сами своё хозяйство держали, чтобы не только на дары надеялись?

   — Почему нет? Есть и такие. Вон в Соловецкой обители как Филипп игуменом стал, так и хозяйство на лад пошло...

   — Это Федька Колычев, что ли?

   — Да, бывший боярин Фёдор Колычев, что Филиппом крещён в монастыре. Трудом своим живут иноки.

И снова царь не верил:

   — Да только ли трудом?

   — Нет, конечно. И дары принимают, но ведь и солью торг ведут, и пашню пашут, и многие мастерские завёл игумен. Соловецкой братии спать подолгу некогда.