Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

А тогда Сильвестр своей ненужной строгостью не раз портил праздники царскому семейству. Уже когда родились и подросли сыновья Иван и Фёдор, царь то и дело подвергался осуждению фарисея Сильвестра за то, что резвился с детьми. По мнению попа, муж в семье должен быть только строгим судьёй и хозяином, а уж любовь к жене и даже детям — это глупость. Анастасию за глаза называл блудницей за то, что любила скоморошьи представления. Поп винил царицу в том, что сам Иван иногда надевал маску и пускался в пляс, чтобы посмешить сыновей.

Отношения между Анастасией и Сильвестром накалялись. Они уже открыто ненавидели друг дружку, но до времени благовещенскому попу удавалось вместе с Адашевым держать Ивана в руках. Как ни скрипела зубами царица, видя безволие своего умного, сильного мужа, как ни старались ненавистники оболгать царицу любым путём, никому не удавалось одержать верх. Иван очень любил жену и не верил никаким наговорам, но и прогнать советчиков тоже не торопился. Почему? Боялся за благополучие своих близких, твёрдо веря, что любое его непослушание приведёт к болезням или даже смерти дорогих людей!

Царица не стала рассказывать о своём недавнем споре с мужем. Она спросила Ивана, почему тот во всём слушает советчиков. Тот удивился:

   — Да ведь они мне Богом посланы в трудную минуту!

   — Фарисеи они!

   — Да нет же! Алексей вон и посты держит, и одной просвирой в день питается, и на коленях по полдня стоит! А ещё у него в доме прокажённые пригреты, сам им помогает, не боясь заразиться.

Анастасию передёрнуло: а ну как страшная зараза не минет её семью из-за этого благодетеля?!

   — Ваня, пусть он к детям не подходит...

   — Испугалась? А вот Адашев не боится! А ты говоришь, что не божий человек...

   — Божий, божий, — поспешно согласилась царица, раздумывая над тем, как уберечь от встречи с ним маленького Ивана и кроху Евдокию.

Царь, точно не заметив боязни жены, поинтересовался:

   — Так чем тебе не нравятся мои божьи люди?

   — Лгут они, Ваня, — неожиданно для себя вдруг произнесла Анастасия. И не собиралась этого говорить, а вот вырвалось то, что давно думала. — На словах и в делах одно, а в глазах другое. Не ведаю что, но другое. Точно напоказ свою святость выставляют, чтобы все видели!

Царице было уж всё равно, что ответит муж Устала видеть, как умного, сильного Ивана взяли под себя эти двое, во всём им подчиняется, что в делах, что в мыслях. А тот вдруг согласился:

   — А ведь ты права! Лгут они, во всём лгут! Господь им судья, только устал я от них...

В глазах и голосе Анастасии тут же мелькнула надежда:

   — Так гони от себя!

   — Пока не могу. Заменить некем.

   — Да ты ведь сам силён и умён, сейчас не то что десять лет назад, когда молодым был и опыта не имел. Гони, Ваня...

Царь вздохнул, не отвечая, кивнул, но делать ничего пока не стал. Чего ждал, непонятно...

Анастасия в тяжести, к ней ходить нельзя, а у Ивана по весне кровь играет... Но прошли те времена, когда бушующая кровь приводила Ивана к девкам. Ему было совсем неважно, кто такова, лишь бы была крепка телом и горяча в ласках. Чаще ему и ласки не требовалось, удовлетворил себя, и ладно. Но Сильвестру про такое говорить не хотелось, ведь тот в «Домострое» вон как свою верность супруге, единожды обретённой, расписывал! Где уж ему понять телесное томление царя. У Ивана всё больше портилось настроение: ну почему он должен блюсти монашеское послушание в отношении к женскому телу? Было бы можно к жене, так никто другой не нужен, а так что делать?

Царь лежал, закинув руки за голову, и с тоской размышлял над тем, как тяжела праведная жизнь. Родилась даже мысль о том, стоит ли праведность таких мучений? Вздохнув, царь принялся вспоминать давешнее развесёлое бытие. Меж делом вспомнились и укоры, сделанные священникам на Стоглавом Соборе в том, что они держат в кельях голоусых отроков, с которыми живут в отсутствие женщин. Почему-то подумалось, что это выход. Взять себе на время тяжести жены простую девку казалось греховным, а вот отрока... К его вящему изумлению, осуждения от Сильвестра он не встретил и быстро пристрастился к такому удовлетворению своих потребностей. При всём том Иван очень боялся, чтобы слухи об этой греховной страсти не дошли до ушей Анастасии, она не поймёт. Но постепенно и об этом думать перестал, куда же царица денется? Обидится? Ну и пусть...

Иван снова пустился во все тяжкие... Снова с собутыльниками обмазывали девкам зады мёдом или патокой и заставляли бегать между ульями, веселясь над их криками. Или попросту сажали пчёл на голую грудь, наблюдая, у какой больше вспухнет от укусов.

Постепенно, едва узнав, что царь неподалёку, народ спешил укрыться, чтобы не пострадать от его бесовских развлечений. А те становились всё более жестокими, постепенно Ивана перестали удовлетворять простые измывательства над девками, раздевания мелких священников или подвернувшихся под руку мужиков. Его всё больше интересовали людские мучения, всё чаще хотелось жечь, бить так, чтобы кожа слезала полосами, рвать ноздри, ломать кости. Причём он не делал это сам, а просто наблюдал.