Сцены частной и общественной жизни животных

С бьющимся сердцем ступил он на родную землю, столь привлекательную после долгой разлуки, и, не теряя ни минуты, пустился, с аппаратом за плечами, в те уединенные и дикие места, куда призывала его, помимо воспоминаний детства, возложенная им на себя цивилизаторская миссия. Вдобавок он был не прочь (он сам после говорил мне об этом) привлечь внимание, наделать шуму, прослыть диковиной, одним словом, воспользоваться очевидным преимуществом, которое давали ему над туземцами звание путешественника, новоприобретенные познания и хитрая машина; впрочем, он предпочитал обманываться и уверять самого себя, что им движет исключительно неодолимая тяга исполнить свое предназначение.

Добравшись до родного леса, Топаз не стал разыскивать ни родных, ни друзей, ибо хотел предстать перед ними в ореоле славы; он обосновался на просторной поляне, своего рода площади, устроенной природой посреди густого леса. С помощью чернокожего Капуцина, которого он в честь второго слуги вольтеровского Рустана[575] прозвал Эбеном и которого, беря пример с Людей, считающих различие в цвете кожи достаточным основанием для деления на господ и рабов, превратил в своего собственного слугу, своего негра, Топаз выстроил из веток элегантную хижину, надежно укрытую широкими листьями лотоса. Над входом он прибил вывеску, гласившую: «Топаз, художник из Парижа»[576], затем разослал повсюду Сорок, которым поручил оповестить всех и каждого о своем прибытии, и наконец открыл лавочку.

Чтобы сделать свои услуги доступными для всех в стране, где еще не научились чеканить монету, Топаз возвратился к первобытной системе обмена. Он брал плату провизией. Портрет стоил сотню лесных орехов, полсотни фиг, двадцать пататов, два кокосовых ореха. Жители бразильских лесов еще не расстались с золотым веком и не имеют понятия ни о собственности, ни о наследстве, ни обо всех правах, которые вытекают из слов «мое» и «твое»[577]; земля у них общая, а фрукты принадлежат тому, кто первый сорвет их с дерева, поэтому, для того чтобы заплатить художнику из Парижа, достаточно было протянуть лапу. Тем не менее поначалу дела шли неважно; Топаз узнал на собственном опыте, что нет пророка в своем отечестве и тем более в своем лесу.

Первыми его навестили другие Обезьяны – представители породы любопытной и торопливой, но недоверчивой, завистливой и лукавой. Увидев, как действует машина Топаза, они, вместо того чтобы восхититься ею, тотчас попытались подражать ее хозяину, а вместо того чтобы поблагодарить своего собрата, издалека доставившего им эту диковину, захотели выведать его секрет и выгоды, которые он намерен получить. Итак, первым делом Топаз столкнулся с контрафакторами. К счастью для него, речь шла не о перепечатке книги в Бельгии[578]: совершить кражу было не так легко. Сколько бы господа Обезьяны ни ломали голову, ни шли на хитрости, ни пускали в ход передние и задние лапы и даже ни помогали другу другу – ибо у них, как и у Людей, для дурного дела сообщников отыскать нетрудно, – все, что они смогли изготовить, это деревянный ящик, с виду в самом деле очень похожий на Топазов, но лишенный безделицы – внутреннего механизма; одним словом, тело без души. Топаз избежал контрафакции, но не уберегся от зависти. Напротив, неудача привела Обезьян в ярость, и, возненавидев того, кого они не смогли обокрасть, особенно люто, они пустились во все тяжкие, лишь бы ему навредить и его погубить. Недаром говорится, что самых непримиримых врагов мы наживаем среди себе подобных, среди тех, с кем у нас одно ремесло, одна страна, быть может, даже одна семья и один дом. Araña, quien te arañó? – Otra araña como yo[579].

Но рано или поздно достойный всегда торжествует над завистниками и негодяями; добродетели его не тонут – точно так же как не тонет масло в воде. Случилось так, что один важный зверь из тех, кого зовут тяжеловесами, – одним словом, Медведь вышел на поляну, увидел вывеску и по здравом размышлении решил, что не всякий приехавший издалека или сулящий новые впечатления – шарлатан и что Зверь мудрый, умеренный, беспристрастный обязан сначала рассмотреть вещь, а уж потом выносить суждение. Имелась у него и другая причина испытать таланты чужестранца; ведь общим принципам и общим местам, которыми всякое живое существо стремится объяснить любой свой поступок, всегда сопутствует какое-нибудь мелкое личное обстоятельство, о котором говорящий умалчивает, а между тем оно как раз и служит истинной причиной его поведения. Все мы, и Звери, и Люди, немного доктринеры[580]. Так вот, наш Медведь был прямым потомком того спутника Одиссея, который, преобразившись по манию Цирцеиной волшебной палочки, отвечал своему предводителю, скорбевшему о его превращении:

Каков я стал теперь? Каков любой Медведь.Одно обличие другого не сквернее.Тебе ль меня судить? а для меня важнееМоей Медведице понравиться суметь[581].